– Не сразу. И не всех. Когда дар просыпается, он нестабильный, горит всплесками, иной раз вовсе прячется. Заметить в первые месяцы очень трудно, только или случайно, или при помощи специального артефакта.
– Это ты длань Шестиликой имеешь ввиду?
– В том числе. В нашем храме – это длань Шестиликой, где-то – око Трёхликого, след Девятиликого… Дети их при входе в храм всегда касаются…
– Я думала, это обычай просто, – призналась сестра.
– Отчего? Отец Авдей не раз о том сказывал.
– Ну я его не слишком слушать люблю, ты знаешь. От его речей в сон клонит. Вот поёт когда, тогда – да! Душа летит! А рассказывает – скучно. Да и не помню я, чтобы от твоего прикосновения длань светилась…
– А мой дар обнаружился, когда мы в Крыльск с папенькой и бабушкой ездили. Ты мала была, с маменькой дома осталась. Мы в храм зашли, я след только тронула, там так сверкнуло! В нашем храме потом тоже дотрагивалась, чтобы ошибку исключить… Отец Авдей посмотрел, как оно всё мигает, и наказал мне больше длани не касаться, а то я эдаким представлением ему каждый раз службу срывать буду. Я и не касалась. Вид делала. А потом и возраст вышел.
Николенька внимательно прислушивался к словам сестры. При упоминании световых эффектов на его лице промелькнуло столь лукавое выражение, что и сёстрам, и бабушке стало ясно: следующий его поход в храм будет ярким.
– Николенька же в храме, почитай, месяц не был… Так ведь? – уточнила Аннушка.
Брат кивнул.
– Но сейчас же он бабушку всё время видит, значит, не мигает дар, – продолжала допытываться Ольга.
– Не мигает.
– После приступа не мигает. Но ты его ведь после приступа не заметила. Его бабушка вычислила! Почему?
Аннушка руками развела:
– Может, потому, что и у меня примерно в это время приступ был? Я не слишком хорошо себя чувствовала… Вообще на Николеньку взгляд видящего не бросала…
– А Ольга-то права! Странно это всё, – задумчиво произнесла Александра Степановна. – Всё-таки у меня все внуки умом не обижены. Слава богам, не в родителей пошли.
Николенька закашлялся, а Аннушка с укоризной посмотрела на бабушку. Та лишь отмахнулась.
– Это чрезвычайно странно. Одновременный приступ у двух видящих. Что бы там Поликарп Андреевич ни кудахтал…
Раздался сердитый резкий стук, дверь отворилась и в комнату вошла хмурая Марфа.
– Гость пришёл, – буркнула она.
– Кто? К кому? – миролюбиво уточнила Аннушка.
– Турчилин. Николай Дементьевич. Хотел с родителями вашими повидаться, да те сами на прогулку отправились. И четверти часа не прошло, как укатили. Как они по дороге не встретились, ума не приложу? – продолжала ворчать Марфа. – Теперь генерал любую из барышень ожидает. Говорит, что с дороги отдохнёт, почтение своё выкажет и отбудет…
Аннушка мученически вздохнула. Спускаться вниз, вести пустые разговоры не хотелось до ужаса.
– Я Николая Дементьевича встречу, – успокоила Ольга сестру.
– А и я с ними побуду, для порядку, – подхватилась бабушка. Видимо, то, что ни Турчилин, ни внучка её ни видеть, ни слышать не смогут, Александру Степановну не особо смущало.
Обе стремительно удалились. Одна по коридору. Вторая – в пол.
Марфа проводила взглядом Ольгу и прошипела:
– Ходит и ходит… Стыдоба!
– О чём ты, Марфа? – удивилась Аннушка. – Что ж ты сердитая сегодня такая?
Марфа фыркнула, сверкнула на неё пылающими глазищами, но, встретив искренне сочувствующий и непонимающий взгляд, сдулась.
– Не сердитая я, показалось вам, – тихо произнесла служанка и всхлипнула. – Иннокентий Павлович ещё утром уехал… и даже не прости-и-ился…
Аннушка, увидев, что дело движется к обильному слёзоразливу, махнула Николеньке рукой, взяв Марфу под локоток, вывела её из комнаты брата и потащила в свою. Там-то та и дала волю слезам и всхлипываниям. Успокоилась, лишь когда все обиды были высказаны и десятью разными способами сформулирована мысль о том, что все мужчины не люди вовсе, а так, животные, а парнокопытные или хищные – тут уж кому как повезёт.
Аннушка гладила заплаканную Марфу по голове, словно ребёнка, та шмыгала распухшим носом и прятала покрасневшие глаза.
– Простите, барышня! Простите глупую… Эх, все мужики одинаковы! От крестьянина до генерала!
– А Николай Дементьевич-то тебе чем не угодил? Ты ж сама говорила, что он мужчина солидный, обстоятельный…
– Так-то оно, конечно… Только… Стыдно в столь преклонном возрасте молодым козликом скакать! Да несчастье нести…
Марфа осеклась. Зыркнула испуганным взглядом. И засуетилась, засобиралась.
– Постой! Какое несчастье? О чём ты?
– Ой, да не слушайте меня, сущеглупую. Сами знаете, язык что помело…
– Марфа!
– Что Марфа? Чуть что – сразу Марфа!
– Марфа, начала – договаривай!