Он переборщил со спиной, замучил ноги, и можно было обойтись без становой тяги. Подбрасывая себя к перекладине, пытался сделать безупречный вейлер. Хотя бы пристойный. Хоть какой-нибудь. Бросал эту затею и начинал с простых переворотов, чтобы чуть погодя снова облажаться - и о штальдере даже мечтать было глупо.
Он отжимался от перекладины, пока кровь не застила ему глаза.
И тогда он уселся на полу и разглядывал темные пятна перед глазами пока они не покинули его: день слишком длинный.
Блуждал вокруг дома, осторожно втягивая сгущающуюся тьму носом; долго плескался в такой горячей воде, что чуть не получил ожог восьмидесяти процентов кожного покрова; не выдержав, намытый и взведенный, дрожа, словно недоросль перед своим первым порнографическим фильмом, укрылся в кабинете, чтобы вскрыть тайник.
Помедитировать на фиал с откровениями.
Полупрозрачная пробирка из дымчатого симакса неудобно устаревшего образца оставалась прохладной на ощупь - определенно, не воздух, не утренний туман, не грязная дождевая вода.
Неужели это и был тот ответ на все вопросы? Почему… Ему стоило навестить клетку с Крейном, ему стоило быть серьезнее.
Надеяться на практическое применение этого ключа было бы глупо, но любопытство не унималось. Впрочем, любое прошлое было сокровищем - даже несчастливое, оно лучиной разгоняло сумрак незнания…
По крайне мере он готов был признать, что слишком часто думает о придурке.
О прошлом Джокера он мог вообразить себе все, что угодно - по крайней мере, думал, что может - и о своих недостатках, одновременно, был осведомлен, теперь и в более полной мере: представлять что-то по-настоящему печальное и взрывное мешало…
Что мешало, он не смог понять - может, и на этот вопрос есть ответ в проклятом зелье?
Может, все дело было в том, что ничего не было способно уничтожить или возвысить Джека Нэпьера в его глазах более, чем уже есть? Или - неужели - эти мысли и есть тот самый соцэксперимент, что так расстроил его?
Он мог отправить это в лабораторию под крыло Фокса и, хотя он прежде никогда так не делал - и как объяснить ему назначение этой дряни? - и провести пару-тройку тестов… На себе, разумеется.
Это были пустые фантазии, обреченные никогда не облечься в реальность.
Но он позволил себе это, почти счастливый в обретенной прямоте и твердости; даже в юности, приступая к ужасно глупым экспериментам с наркотиками, он так не волновался, хотя тогда он представлялся себе ужасно особенным, почти Орфеем, ступающим в ад за любимыми. И что, если это и правда ключ к водам Стикса? Он мог бы обрести загробный покой в своем разуме… даже учитывая свою убежденную атеистичность.
Нет, про себя он ничего знать больше не хотел, по горло сытый иной отравой, располосовавшей его: неравнодушием.
Когда раздался деликатный стук в дверь, он заставил себя не спешить, разыскивая новый схрон, раздраженный своим ребяческим поведением, да так и оставил его в ладони, надерзив самому себе.
Ему все чудился запах гари, он иногда даже украдкой прикладывался губами к рукаву своего свитера, сменившего костюмную броню, чтобы втянуть носом равнодушный запах совершенно новой ткани: бесконечный день, бесконечный, и завтра будет такой же…
- К вам мистер Эллиот, сэр, - равнодушно выдал Альфред, совершая идеальный поклон, и оба этих признака свидетельствовали о приличной дозе старикового раздражения. - И грузовик с проститутками.
Брюс моргнул, полагая, что ослышался, и предал своего нового временного друга, убирая пробирку в стол.
- Альфред? Ты шутишь? - осторожно спросил он, вставая и рассеянно скидывая с колен “Осень в Пекине”, которую пытался читать, раздражаясь от каждого чернеющего на желтоватой бумаге слова.
- Разумеется, - покаянно признался дворецкий. - Там всего лишь минивен с путанами, мастер. Лимузин, сэр, прошу прощения.
- Альфред? - позвал Брюс снова, потому что поверить, что упрямый старик что-то поменял в своих представлениях об этикете. Он открыто против человека, которому всегда рад хозяин? Небывало! - Тебе не нравятся гости?
Неутихающие опасения о его здоровье основательно подточили его и без того измотанное эмоциональное хранилище: вот, правильно, он плохо себя чувствует - может, его сердце болит и болит, а его глупый воспитанник только дергает его зря; или его точит… рак, ужасная опухоль, и метастазы черными нитями прошили это тело, и сделать уже ничего нельзя…
- Как вы могли так подумать, сэр! - фальшиво возмутился старик совершенно неясно на который из вопросов, и продолжил уже искренне. - Я уже много раз вам говорил: даже если вы захотите водить знакомство с самим Дьяволом, я буду рад, если будете этому рады вы…
Слово вырвалось в атмосферу, и растаяло, оставляя только горький след: время от времени за его спиной ждет сам дьявол, верно, а то в его жизни не хватает пафоса.
Смешно, вот Брюс и смеется…
- Ты что-то имеешь против него? - прямо спросил он, пытаясь улыбаться, и договорив, скривился от двусмысленности.
