Уже привычно усмехнулся, обнаруживая на так бездумно сброшенном неопрене ядовито вьющийся зеленый волос, судорожно прилепившийся к его мокрым рукам - и избавиться от него оказалось нелегко, но он справился - прижимаясь к ладони, еле-еле подцепляемая короткими ногтями, мусоринка держалась изо всех сил, тут же обвивая ухватившие ее пальцы, стекала с каплей воды, прямая, вилась, высыхая, кольцом…
Пока он сам задумчиво брился, вспомнил о еще одной привычке пресловутого злодея - помимо обильных посевов бессмысленного разрушения, разумеется - наклонился к зеркалу, затуманивая его поверхность дыханием, и на стекле проявился набор координат, подписанный больше всего напоминающей рыболовный крючок буквой джей.
Не улыбнулся, и аккуратно и тщательно - начисто - стер послание, хотя бороться со своей хваткой памятью было бессмысленно.
Один человек не может изменить мир; он и теперь один, но только от него ничего больше не зависит, и даже если при мысли про вторжение на чужую территорию плечи сами распрямляются, наливаются кровью сосуды, светлеют глаза - он больше ничего не может сделать.
Никто никогда не просил его о помощи так, как это сделал Джек. Он мог бы броситься в огонь за ним, он сделал бы это - но как живительно и смертоносно было знать, что это было бы ошибкой!
Никто не мог оценить Брюса Уэйна по достоинству.
С одной стороны, было глупостью считать, что он понимает порывы чертового клоуна, раз уж встал с другой стороны стекла - какая глупость, почему он так думал? Кто внушил ему такое, неужели он сам? Это заблуждение, должно быть, предварило тот новый склон, по которому покатился далекий, бестолковый, несчастный Джокер.
Стыдно было так подпитываться от чужого несовершенства, и странно было считать праздничным подарком что-то подобное падению, от чего получалось терять голову, но не удавалось погрязать в иллюзиях: не женщина, чистота или порок, не прошлое, не будущее - все, что он теперь держал в руках, было настоящим, может, и неприглядным местами от яркости освещения, но гарантирующим трезвость.
Он не думал, что Джек - саркастичный, временами незрело-гебоидный, временами мудро-безумный - хотя бы сегодня, в попытке обглодать его до костей - был рад, но сам он чувствовал радость ровно до момента, как их перестала разделять неубедительная преграда из разобранного Глока.
И все, что в нем так невозможно ужасно, нужно ему для… выживания?
Благодарный за пощечину - а такие удары сносили его с ног лучше любого хука - он мог теперь свободно принять свою привычную, тяжелую сторону.
Но было еще кое-что.
Стоило опустошить импровизированный, отлично послуживший ему тайник в бумажнике: никогда не знаешь, где доведется споткнуться, а это, тривиальное место, кое-кому равнодушному к благам совершенно неинтересное, отлично сошло вчера как гарантия не-привлечения ловких ломких пальцев к трофейному секрету, но заведенный порядок - каждый день помногу раз одно и тоже - помешал ему.
Его жизнь заканчивается, лишь только наступает утро: он ложиться спать в свою постель, и она заканчивается еще раз, теперь вместе с его сознанием; приходит время приема пищи, и он, как послушный телок, отвечает призыву, и тащится в хлев, помахивая хвостом, жевать пахучее летним днем сено и элитный комбикорм - и лишь ночью он сможет снова родиться в своей ненавистной черной личине.
Какая незавидная доля…
- Войдите, - рассеянно позвал он любимого старика еще до того, как тот успел постучать, потому что никто больше не пришел бы, не стал бы мяться у двери, поскрипывая половицами. - Сегодня Хеллоуин, Альфред? Или уже ноябрь?
Альфред вплыл в хозяйскую спальню с твердым намерением устроить мощный разнос за сотню пропущенных завтраков…
Уставился на спину хозяина, по плечам украшенную широким ожерельем ротовых меток.
Мощная гряда хребта оплыла в расслабленной позе, на шее алели следы зубов, в центрах веера все в глубоких проколах кожи. У левого бока застыла тройка пока еще розовых синяков: отпечатки пальцев от тех пальцев, что отпечатков не оставляют…
Старик молчал.
Что он мог сказать? Попросить прощения? Поддержать?
- Я сейчас все обработаю, сэр, - наконец тускло сказал он, надеясь, что…
- Ты про спину? - неожиданно неподотчетно равнодушно развернулся Брюс, разминая в руках содранную с кровати простыню. - Прости, не хотел тебя смутить. Прости.
Дворецкий нахмурился, совершенно ничего не понимая, и мысль о бестактности, которую он совершил, даже не пришла ему в голову, хотя прежде он втайне гордился своим самообладанием, учитывая хотя бы ту пару килограммов мокрых разнокалиберных женских трусиков, что он вылавливал из местного бассейна - сброшенных не ради любви, мужской природы или дневного имиджа, которые он никак и никогда не комментировал, хотя каждый раз перед ним вставало видение его старомодного, стеснительного друга, который явно бы не оценил масштабов духовно саморазрушительных подвигов сына.
Даром что сам оказался способен безотвязно преследовать свою будущую жену после того, как его, в хламину пьяного, вырвало ей на туфли.
