– Если вы объясните, мы сможем прекратить допрос.
Евглевский не отвечал.
– Ну что ж, – следователь поднялся, вышел и скоро вернулся со свертком. Положил на стол:
– Разверните.
Евглевский нервно пожал плечами, не поворачивая головы.
– Хорошо, – сказал следователь и зашуршал оберткой. Бумагу смял в комок, бросил в урну. Положил перед Евглевским внушительных размеров круглые часы на цепочке, такие в былые времена эстетствующие пижоны носили в жилетном кармашке.
– Ваши?
– Конечно! Вы же знаете. Что за вопрос?
– Ваши значит. Покажите, как они действуют.
– Я показывал.
– Я не видел. Надеюсь, вы заметили, что у вас новый
следователь!
– Мне все равно. Смотрите видеозапись. Меня много раз
просили повторить.
– Ну да. Вы пытались напасть на следователя. Потом в
обморок упали. Занятно.
– Ваш предшественник требовал, чтобы я во время
демонстрации вспоминал слова любви.
– Любви?
– Да. Описывал наши свидания с Лизой.
– Ничего такого я не прошу. Просто покажите, как действует ваш механизм.
Евглевский взял часы, повернул ушко, соединил с цепочкой, вдавил его и отщелкнул в обратную сторону – из корпуса выскочила тонкая игла.
Он положил часы на стол:
– Я не думал… Не хотел… Я не хотел её убивать! – он схватил часы и, раз за разом, стал повторять выброс иглы.
– Достаточно. Оставьте. Прекратите! Однако игла сама собой никак не могла выскочить?! Значит…
– Ничего не значит. Я не думал, что этой иглой можно убить, потому что не помню… Не было ничего! Я не убивал. Не убивал!
Евглевский зарыдал.
Следователь вызвал охрану, и Евглевского увели. Следователь сел за стол, выключил видеокамеру, отмотал видео назад, нажал «пуск»:
Евглевский читает стихи, его слушает следователь, начинавший это дело. Слушает с остановившимся взглядом и, поглаживая редкие седые бакенбарды. Был он возраста близкого к возрасту убийцы.
Евглевский читает:
Сегодня ночью снился мне Петров
Он, как живой, стоял у изголовья.
Я думала спросить насчет здоровья,
но поняла бестактность этих слов».
Она вздохнула и перевела
взгляд на гравюру в деревянной рамке,
где человек в соломенной панамке
сопровождал угрюмого вола.
Петров женат был не её сестре,
но он любил свояченицу; в этом
сознавшись ей, он позапрошлым летом,
поехав в отпуск, утонул в реке.
Вол. Рисовое поле. Небосвод.
Погонщик. Плуг. Под бороздою новой
как зернышки: «На память Ивановой»,
и вовсе неразборчивое: «от…»
Чай выпит. Я встаю из-за стола.
В её зрачке поблескивает точка
звезды – и понимание того, что,
воскресни он, она б ему дала.
Следователь и Евглевский смотрят друг на друга.
Следователь указательным пальцем ерошит редкие свои белесые бакенбарды:
– Я не понял. На слух сложно, знаете ли, – прерывает он молчание и кладет перед Евглевским лист бумаги и ручку. – Запишите.
– Что записать?
– То, что вы декламировали. Пожалуйста.
Евглевский берет ручку и, старательно, останавливаясь и припоминая, выводит строчку за строчкой. Закончив, протягивает лист:
– Я вспомнил еще последнее четверостишие. Добавил.
Следователь читает:
– Чаепитие. – Дальше невнятно бубнит все стихотворение и заканчивает вполне внятно, – …и обращает скрытый поволокой, верней, вооруженный ею взор к звезде, математически далекой. Математически далекой. Далекой. Это вы сочинили?
– Нет, – отвечает Евглевский. – Это Бродский сочинил.
– Ну да. «В её зрачке поблескивает точка звезды – и понимание того, что воскресни он, она б ему дала». Дала! Я понимаю. Если б он воскрес! У вас была интимная близость с убитой?
Евглевский не отвечает.
– Так, хорошо. Что вы еще имеете добавить? Я ведь пока не определил – вы сотрудничаете со следствием или только собираетесь? Вы вполне осознаете, сколько вам светит? Молчите?
Видеозапись обрывается.
Молодой следователь продолжил допрос на следующий день.
– Я просмотрел видеозапись. Еще раз. Однако, вопросы остались. Попрошу быть откровенным. Понимаете, господин Евглевский?
