– Понятно, – он уткнулся в свой Apple, – а вот, – и прочитал выразительно, –
Он ушел, а я отмотал сообщения в старенькой Nokia, нашел – от Келдышева, которого все любили. Я бы хотел, чтоб его лучшим другом был я. Я один. Я хотел, но этого не было. Когда его не стало, мое застарелое желание потеряло смысл, однако осталось. Как бессмысленное и не такое острое, и какое-то облегчение от смерти – не надо воевать за первенство в рядах его друзей.
Вот его сообщение:
Он снялся в нашумевшем фильме про партизан. Поляк, белорус и русский идут на задание, попадают в разные ситуации, перекочевывая из одной истории в другую, и в каждой истории один за другим каждый проявляет себя. Русский там – мурло откровенное. Подчеркнутое мурло. Боря играл русского.
Я ему:
– Боря, что ж ты нас так? Понимаю, режиссер решил, куда деться, но все-таки, режиссер режиссером, ты ж таки прямо упивался говнистостью своего персонажа, мог бы где-то иронии поддать. Боря?
Он мне:
– Ты как свою национальность чувствуешь? Как? Скажи.
Я держу паузу.
Он не дает паузе завершиться, обрывает паузу:
– Я геморрой чувствую. Очень чувствую. Чехов страдал геморроем, Достоевский. Это объединяет.
– Что объединяет, геморрой или страдание? – я хохотнул.
Он не услышал, продолжал без паузы:
– А национальность? Большой миф. Чтоб как-то объяснить наше сожительство на земле. Случай всё. Достоевский – белорус, или поляк где-то, хочет быть русским, ну и хорошо, хочешь – будь. Не жалко. Причем, подчеркнуто русским, с особым отношением к полякам. Бог жаждет разнообразия, ну если можно говорить о господней жажде. От этого и выдумка национальностей, чтоб Его не огорчать.
– Боря, чего ж ты ерепенишься всякий раз, когда заходит речь о евреях в твоем роду.
– В роду? – он остановился.
Надо сказать, мы спускались в переход, навеселе возвращаясь из гостей. Он встречался с сценаристом, вернее со сценаристкой, такая удачливая дама, красивая, жгучая брюнетка, живет в центре, в сталинском доме, до потолков два роста, икра, белое вино, шампанское на дорожку. Боря начинал с ней работать, а меня захватил, чтоб не скучать в пути. Перед шампанским, она, постукивая длинными пальцами по столу, склонилась к Боре:
– Ты ж наш, свой? А, Келдышев? – улыбнулась и задержала улыбку. Губы зажили отдельной от всего лица жизнью. Искренность и нежность мешалась с абсолютным сознанием собственной неотразимости. Пальцы прекратили дробь, томно вспорхнули и тронули руку Бори.
– Я русский, – как-то угрюмо проговорил Боря.
Мог бы и промолчать, но тут вошел муж с уткой на блюде, и все рассосалось.
– Иаков, – произнес муж, направляясь к столу, – отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и человеков одолевать будешь.
– Да, – сценаристка освободила место на столе для утки, – Израиль – в переводе – богоборец, избрал, как посмевшего бороться с Ним. Никого другого не избрал.
– А кто там был еще тогда? – Боря принимал аппетитный кусок. – Избрать избрал, а потом? Избранник Сына Его не признал? Не признал.
– Так-то так, – сценаристка вновь блеснула улыбкой. – Ничей Он, вроде, евреи не признают, и не русский точно. – Она повернулась в мою сторону:
– А представьте, Иисус из русских! Пропали б совсем. Спесь все съела б. Точно! А так, русские не спесивы. Не спесивы?
Я жевал, ответил не сразу:
– Самая характеристическая черта русского человека – это чувство справедливости, – процитировал Достоевского. Вроде как, и ответил.
Хотя как спесь к справедливости? Или справедливость к спеси? Как они меж собой?
В общем, разговор мирно выруливал к финалу и вскоре мы пили шампанское на дорожку.
А тут вновь, у перехода, когда я напомнил Боре о евреях в его роду, он вспыхнул:
– В каком таком роду? Ты что род мой проверял? – он стал надвигаться на меня. Контуженый.
Чем бы закончился наш поход к модной поэтессе и сценаристке не предугадать. Но тут вдруг – барабанная дробь из глубин перехода, взвыли струны и быстрый- быстрый речитатив. Мы вниз, там под яркой лампой два музыканта – барабанщик и гитарист-вокалист. Боря тут же забыл о евреях, подскочил к музыкантам, те ему гитару, «да ради Бога», и сразу толпа, не протиснуться. Борю зализали. Он в ударе и в угаре.
Я ему:
– Боря, Боря, у нас программа сегодня. Келдыш, собака!
Но куда там. Боря рвал струны.
– Эх да загулял, загулял, загулял
Парнишка д парень молодой,
Да молодой,
В красной рубашоночке,
Хорошенький такой
Я жду. Заскучал. Ну и ревность. А как же? Где он? Он уже не со мной. Заскучал я и потопал к выходу, к ступенькам. Он и не заметил моей пропажи. Правильнее было бы сказать своей пропажи. Это ж я у него пропал. Или он у меня?
