– Ну что ты говоришь такое. – Даня встал и подошел к жене. – Ничего такого нет, никакая ты не идиотка. Ну? Иди ко мне, дай обниму. Ну? Успокаивайся давай, всё хорошо.
– Мы еще – всхлип – даже не решили вопрос – всхлип – с интернатом.
– Решим, не переживай. Еще есть время.
– Еще не решили, а ссоримся – всхлип – из-за этого пустяка.
– Не ссоримся мы, не ссоримся. Я всегда с тобой, ты же знаешь.
– Не будешь – всхлип – говорить директору? —
фраза из школьного детства, отметил Даня, не расскажете маме? Я сделаю домашнее задание, сделаю. Аня убрала руки от лица и посмотрела раскрасневшимися глазами на Даню.
– Не буду. Если ты так не хочешь, то ничего говорить не буду.
– Хорошо.
– Успокоилась? – Даня приобнимал жену за плечи. Она высвободилась из объятий и ответила:
– Да. И с интернатом нужно решить поскорее.
Аркадий Иванович вытянул ноги и положил их на подставку, которая так и называлась – подставка для ног. В детстве он делал так же, закидывал ступни на столик, а сам сидел на стуле и представлял, как под ним проезжает паровозик, а сам он – мост. Паровозики его давно перестали интересовать, если только те не перевозят его деньги, но кто для этого вообще использует поезда, даже если нал. Подставка в его доме была из-за больной спины, которой не помогали ни массажи, ни иглоукалывание, ни кинезитерапия, что рекомендовали в поселке чуть ли не все, кто за сорок. Аркадию Ивановичу было давно за сорок – одна четвертая от сорока как за сорок уже.
– Нептун, – позвал он и похлопал по подушке рядом с собой. Но хрестоматийный кот – действительно цвета Нептуна, синего матча-латте, как всё носит в офис из соседней кофейни полубезумная секретарша, – только приподнял голову и тут же ее уронил. Да, доживает последние – месяцы, дни, часы.
Из-за угла раздались бодрые шаги, радостные всплески ног по ступенькам.
– Лила уже ушла? – спросила влетевшая в гостиную дочь.
Вот как зовут новую домработницу – Лила. Интересно, от какого имени сокращение. Ладно. Неинтересно. Да ушла, ушла.
– Да ушла, ушла. Она оставила обед, там, под блюдом. Отнеси брату.
– То, что он под домашним арестом, не означает, что я ему официантка!
Он посмотрел на дочь. Старшая – осталась от первой жены. Смуглая, волосы цвета нефти, странное лицо с высоким лбом, будто кто-то мял глину, отвлекся, ушел, глина так и застыла. Но харизма в ней была.
– Софья, – вздохнул Аркадий Иванович, поскольку давно, одна четвертая от пятидесяти лет как устал. – То, что он под домашним арестом, не означает, что он не должен есть.
– Пусть спускается сюда и сам ест.
– Так уговори его это сделать.
– Ты же знаешь, что он не послушается.
– Значит: блюдо – на столе. – Аркадий Иванович надел узкие очки на свое широкое лицо и отвернулся к книге. Хармс. Господи, как его успокаивал Хармс. Лучше бани.
Где-то сбоку от сцены (а Хармс – такая сцена!) Софья цокнула, взяла обед и пошла к лестнице, к брату.
Аркадий Иванович понимал, что его сын привирает. Попытка изнасилования, побои ни с того ни с сего, маньяк-гастарбайтер, прятавшийся десяток лет посреди элитного коттеджного поселка. Да и что он, Костю своего не знал, что ли.
Но ничего не сделать было нельзя.
Он уже прощался с гостями, те буквально садились в машины и собирались уезжать, был темный вечер, посыпанный редким, заканчивающимся снегом, не полностью скрывающим проплешины, как вот у Аркадия Ивановича самого. Все улыбались и перебрасывали друг другу клубок незначительных прощальных фраз, как прибежал Костя, запыхавшийся, красный, а за ним его друзья, тоже бежали, но не так резво, растерянные.
Все повернулись к детям. Отдышавшись, Костя всё рассказал.
Аркадий Иванович смотрел на сына, пытаясь осознать услышанное, потом перевел взгляд на гостей и увидел их настоящие лица – призрачные, виднеющиеся под полупрозрачными, телесного цвета масками. В некоторых лицах читался испуг, в каких-то даже ужас, но во всех был интерес. Что Аркадий Иванович сделает? Как он, властитель живых и мертвых и прочих душ, банков и половины города, себя поведет, как всё разрулит?
Он сказал Косте заходить в дом, а сам пошел к Спиридоновым. Высказал старому приятелю Дане, что всё просто так не оставит, что у Дани работают уроды, куда он вообще смотрит, да хоть представляет ли он, что вообще произошло, да что они тут себе думают, да этого таджика со снегом сровняют, с землей смешают. А сам трясся от волнения.
Потом он подумал, что человек, полностью поверивший в эту историю, отец, поверивший сыну, в ту же минуту бы пошел к этому таджику, отбил ему все почки – существующие и гипотетические, – разрушил череп, а со Спиридоновыми больше не общался. И что все это знают – всё знают про него.
