Когда же этого таджика уволили, Костя даже не тихо и спокойно радовался, а злорадствовал. Посмеялся и сказал, что нехуй было лезть. Аркадий Иванович разогнал широкую ладонь своего объемного, когда-то служившего тела и дал сыну по шее. Нормально себя веди, не задавайся слишком. Да? – Да?! Что да?! Да он же… я же рассказывал, ты понимаешь, что он… – Хватит. Иди в свою комнату, там и сиди.
Там, в общем, сын и сидел уже несколько дней и выходить отказывался дальше туалета и автомобиля с водителем, который отвозил в школу и обратно, Софья носила ему еду, приготовленную этой домработницей, как ее…
Хармс сочился незамеченным, страницы перелистывались, а смысл оставался невостребованным. Решив, что пользы в таком чтении нет, Аркадий Иванович отложил книгу, подумал, взял телефон и набрал редко встречающийся номер – во всех проявлениях редко: он мало у кого есть, и, вероятно, на него мало кто звонит.
– Степан? Здравствуй, дорогой, здравствуй. – Аркадий Иванович старался говорить спокойно и не спеша, так же как ему отвечали на том конце провода, но у него не получалось. – Есть у меня к тебе просьба, знаешь…
– Внимательно тебя слушаю. Практически записываю, – голос Степана был сиплым и глуховатым, будто и не существовало его, как не для всех существовал сам Степан, генерал-майор ФСБ.
– Нет-нет, можно без записей. Дело личное. Есть один человек… нехорошо поступил с нашей семьей.
– Насколько нехорошо?
– Средне.
– Так. И насколько ты злишься?
Аркадий Иванович даже задержал дыхание, обдумывая ответ и понимая, сколько от этого ответа зависит.
– Средне.
– Угу. Так?
– Кстати, он нелегал, из Таджикистана, уже много лет тут, – добавил Аркадий Иванович после того, как назвал Ф. И. О. и вкратце обрисовал свою средней степени злость.
– Угу. Ну я тебе позвоню. Или от меня.
Отключился, и дышать стало легче. Аркадий Иванович посмотрел в коридор, за углом которого была лестница на верхние этажи, и подумал, что ближайшие несколько дней с одиннадцати часов вечера до семи часов утра будет отключать электричество в крыле дома, где комната его сына.
Вика сидела на диване вся перекрещенная, сплошной икс. Черные волосы каре, почти сходящиеся на лице, как закрывающиеся ворота. Остальные в кабинете смотрели на нее. В кино бы камера показывала лица присутствующих, медленно перемещаясь от одного к другому, кино бы начиналось с немой сцены.
– М-да-а, – резюмировала Наташа рассказанное родителями – о буйном поведении восьмилетней дочери, полном нежелании общаться, агрессивности, непослушании. Интересное дополнение симптомов, еще бы пиромания и энурез, и вышел бы полный психопатический портрет. Наташа протянула папку Насте: – Держи, подруга.
– Спасибо, – сквозь зубы ответила та. Обратилась к родителям: – Пойдемте?
– Нет-нет, мы тут посидим, – ответил папа, мотая головой, тряся щеками. – Так будет лучше… для нее.
Мама закивала.
– На первой диагностике родители должны присутствовать.
…
– Хотя бы один. Может быть, вы пойдете?
– Нет-нет, ну что вы, мы тут, тут. Мы вам доверяем, если надо, бумаги какую-нибудь подпишем, хотите?
– Да нет у нас таких бумаг никаких. – Наташа с сомнением оглядывала родителей. – Все обычно сами хотят.
– Смотрите, как знаете. Если захотите присоединиться, то это тридцать четвертый кабинет, дальше по коридору. Но во время самой диагностики лучше не входить.
Настя подошла к девочке и наклонилась:
– Пойдем?
Та подняла голову, но посмотрела не на Настю, а на родителей. Настя испугалась. Выставленная вперед нижняя челюсть, исподлобистый взгляд. Родители же смотрели спокойно и будто немного с насмешкой.
Начали со стандартного. Как тебя зовут? Сколько тебе лет? Что ты любишь? Ответы были одни и те же: нечленораздельные, звонкие, агрессивные. Евгений Леонидович, психиатр, поправляя круглые, стиводжобсовские очки, делал пометки в записях.
– Не хочешь разговаривать? – дружелюбно пыталась психолог, новенькая, Настя еще не запомнила имя. После нескольких вопросов от всех сидящих в комиссии психолог вздохнула и сказала вполголоса: – Может, нам попробовать по отдельности? И я бы еще до этого переговорила с родителями.
Евгений Леонидович закивал, потирая седеющую бороду, закивали и остальные.
То, что девочка более или менее адекватная, точно не тяжелая и не глубокая степень умственной отсталости, было ясно – по тому, как ходит, держится, смотрит. Оставалось понять, в чем именно проблема, и потом раскручивать залежалый комок симптомов.
– Да нормальная я!
Маятники кивающих голов остановились.
– Нормальная я. Просто они… они меня так проучить хотят. – Девочка то смотрела на комиссию, то опускала взгляд, быстро-быстро, туда-сюда, будто играла мячиком на резинке. Перебирала пальцами.
– Кто хочет? – спросил Евгений Леонидович, взяв ручку.
– Родители.
Все начали делать пометки.
– За что?
– За то… за то, что я плохо себя веду.
– А как ты себя ведешь?
Девочка задумалась.
