Лейла проводила меня через довольно мрачный вестибюль в комнату в левом флигеле, пообещав, что долго ждать мне не придется. Она вышла, и стук ее каблуков громко отлетал от деревянных, очаровательно неровных полов, которым, как я подозревала, минула добрая сотня лет. Попивая кофе, я изучала комнату. Судя по окнам, выходящим на восток, и антикварно- му письменному столу, она определенно принадлежала к так называемым «утренним комнатам». Из-за моей одержимости викторианской эпохой перед моим мысленным взором сама собой нарисовалась хозяйка дома, сидящая за этим столом, с пучком на макушке и петлями из кос по бокам головы, с пышными манжетами, шуршащими по бумаге, на которой она день за днем выводила ровные уверенные строки и ждала ответных писем несколько дней, а возможно и недель, и ни в одном из них не сообщалось, что прием отменен, и не содержалось мемов из «ТикТока» (что за деньки были: никто не требовал введения центрального отопления, возможности голосовать или владеть собственностью, так ведь?). Я сидела на винного цвета диване, набитом и обтянутом так туго, что он напоминал колбасу, но я всем весом вжалась в маленького упрямца, давая отдых пояснице. Конечно же, начав интервью с Дороти, я снова выпрямлюсь и застыну как кочерга.
В общем, это была приятная комната и, хотя я еще не знала об этом, выражавшая вкусы Дороти. Центральное место в ней занимал камин, над которым висела оригинальная карта Мэна начала восемнадцатого века. По обе стороны камина высились встроенные шкафы, битком набитые разномастными книгами в твердых и мягких обложках, без какой-либо видимой системы. Но для меня самой примечательной деталью комнаты оказалось освещение – не потолочное, а исходившее от нескольких настольных ламп (поздний час и набежавшие тучи вынудили включить свет). Их теплое свечение идеально гармонировало с видавшим виды кофейным столиком, потрепанным половиком и легкомысленно неубранной черной мешаниной в камине. После недель проживания в гостиничной стерильности приятно было оказаться в месте, где люди живут по-настоящему – то есть в доме.
Я уже начала чувствовать себя непринужденно, когда в комнату вошел неоправданно красивый мужчина.
Сказать про него «слишком высокий и слишком широкоплечий» – то же самое, что сказать о выпечке «слишком сладкая», вдыхая ее аромат. Не хочу произвести впечатление озабоченного подростка, но у меня голова пошла кругом при одном взгляде на этого мужчину (даже если отбросить тот факт, что голову мне пришлось задирать). Он был одет в синие джинсы и черную футболку, и я обнаружила, что перестала понимать, зачем мужчинам носить что-то другое. На одной штанине, чуть выше колена, виднелась прореха длиной в несколько сантиметров, и я взгляд не могла отвести от мелькавшей в ней мясистой мышце (в свое оправдание скажу, что означенная мясистая мышца находилась на уровне моих глаз). Ее покрывала неожиданно темная поросль – неожиданно, поскольку волосы на голове у него были светлые.
Описать красоту его лица я не могу до сих пор, даже после всего случившегося – настолько она была смехотворно стереотипной. Угловатые черты легко представлялись отлитыми в металле или вырезанными из камня. Полагаю, именно поэтому боги всегда изображаются с подобными чеканными чертами – их, в конце концов, выбивали в камне. Плавными на его лице были только линии впадин под скулами и ямочка на подбородке – эдакая жопка а-ля Кэри Грант[6] или Том Брэди[7]. Вообще-то, вошедший выглядел почти точь-в-точь как этот самый невыносимо притягательный из спортсменов, за исключением ресниц – длинных, роскошных, которыми природа Брэди обделила. Еще его отличал маленький, почти женский рот – очко в его пользу, поскольку я не заметила и следа фирменной усмешки Брэди.
Я упомянула его детское лицо? Его кожа сияла – нет, она не покраснела от недавнего физического усилия, она сияла как шелк, как бывает только в юности, пока благословение природы не покинуло наши тела. Естественно, ему было не больше тридцати, а скорее ближе к двадцати, если бы меня попросили угадать – конечно же, меня никто не просил, я бессознательно прикинула сама, когда он остановился на половичке посреди комнаты.
Я решила, что это один из приятелей Питера – единственного ребенка Дороти Гибсон, который устроил громкую скандальную вечеринку в 2001 году. Или, как выразилась «Нью-Йорк пост» в одном из своих остроумных заголовков: «НЕ ТОЛЬКО СЫН ДОРОТИ, НО И ДРУГ ВСЕМ НАМ!» (О, этот 2001 год: никакой толерантности, но никто ничего не замечает.) Практически в одну ночь он стал едва не популярнее Джона Кеннеди-младшего и самым желанным холостяком в стране. Папарацци с удовольствием щелкали его в окружении бывших пассий и легкомысленных друзей, и я легко могла представить, как кадр с вошедшим незнакомцем украшает тот или иной глянцевый таблоид. Он буквально лучился здоровьем, и, судя по морщинкам вокруг его маленького рта (единственным на безупречно гладком лице), он часто улыбался.
