Оба имени, характерные для белой расы, — Зигфрид и О’Харриган — он носил словно знаки отличия, как и все члены его рода. Десятки раз предки Зигфрида отказывались сменить фамилию на что-нибудь более этническое, хотя это и приносило им одни неприятности. Имя было даром, а вовсе не знаком преданности кому-либо. Дар не возвращают, особенно тот, который достался от предков...
В детстве Зигфрид миллион раз слышал эту историю, но она никогда ему не надоедала. Эта история была современной сказкой, настолько она была неправдоподобна.
Фамилия
Горькая ирония ситуации не ускользнула от него. Взгляд больной и напуганной девушки лишь на мгновение скрестился со взглядом Шона О’Харригана, но этого мгновения было достаточно.
У них не было ничего общего — ни языка, ни расы, но Шон увидел в ее глазах противоположность всему тому, что он ждал от Америки. Его народ немало выстрадал от английских землевладельцев; он знал, что такое рабство. Он был взбешен и чувствовал, что обязан сделать хоть что-то. Он не мог спасти всех рабов, которых выгрузили на берег в этот день, но этим двоим он мог помочь.
Он последовал за торговцами до самого рынка и купил девушку с ребенком, прежде чем их успели выставить на аукцион, даже прежде, чем их оприходовали как товар. Он накормил их и заботился о них до тех пор, пока они не окрепли, а потом посадил их на другой корабль, на этот раз в качестве пассажиров, и она даже не успела узнать о своем благодетеле хоть что-нибудь, кроме имени. Все остальное О’Харриганы узнали только потом, из писем Шона.
Корабль возвращался в Африку, в только что появившуюся на карте страну Либерия, страну надежды для освобожденных рабов, чье название означало «земля свободы». Жизнь здесь не обещала быть легкой, но зато это была жизнь без цепей, без страха перед людьми, называвшими себя хозяевами.
В память о доброте незнакомца женщина и ее дети приняли имя О’Харриган и носили его с гордостью, как и многие другие граждане нового народа, носившие имена тех, кто их освободил.
Нет, О’Харриганы не меняли фамилию ни при каких поворотах политической ситуации. Заслуженное уважение во много раз сильнее любой пропаганды, которую политики вбивают в головы людей кнутами прессы.
Что касается имени Зигфрид, то оно тоже досталось ему в память о доброте незнакомца; на этот раз — солдата Африканского Корпуса Роммеля. Еще один милосердный поступок был совершен, когда некий старший лейтенант проследил за тем, чтобы взятого в плен чернокожего по фамилии О’Харриган идентифицировали как либерийца, а не американца. Потом он обеспечил Джону О'Харригану хорошее обращение и отпустил его.
В честь этого немца Джон назвал своего первенца, так как у юного лейтенанта детей не осталось. Эта традиция вместе с семейной легендой прошла сквозь поколения, соединившись с историей Шона О’Харригана. Предки Зигфрида чтили свой долг чести.
Имя Зигфрида О’Харригана совершенно не соответствовало его внешности. Он не был ни высоким блондином, ни рыжим коротышкой, на самом деле он вообще не был белым.
В этом он походил на остальных колонистов Мира Бахманна, большинство которых имели восточноиндийское или пакистанское происхождение. Во всем остальном он разительно от них отличался.
Бόльшую часть жизни он провел на военной службе и собирался на ней и остаться. Он чувствовал себя счастливым в форме, что большинству колонистов было непонятно.
Мысли о предках не покидали его даже сейчас, когда он, усталый после долгого перелета, но тем не менее взволнованный, стоял перед могучим бортом боевой машины, в грациозных контурах которой чувствовалась мощь и функциональность. Она была больше любого здания этой затерянной на краю освоенного человеком космоса колонии.
Мир Бахманна. Бедная колония, известная лишь тем, что экспортировала целебные растения, которые росли в здешней пустыне, не слишком привлекала туристов. Прилетавшие сюда улетали обратно, потому что жизнь здесь была даже тяжелее, чем в трущобах Калькутты или болотах Бангладеша, по которым постоянно гуляют тайфуны. Здесь жили фермеры, которые засевали гектары экспортируемой «саже» и орошали ровно столько земли, чтобы не умереть с голоду. Горячий, сухой ветер пустыни засыпал песком тугие кудряшки шевелюры Зигфрида и трепал короткие рукава униформы цвета «пустынный хаки». Он знал, что не мог выбрать более удачного места для того, что могло оказаться пожизненным изгнанием, особенно принимая во внимание его хобби, его страсть. И он с готовностью, едва не с рвением, пошел на это.
