К моему удивлению, звучит весьма правдиво. Нравится мне это или нет, но некоторые наши травмы весьма схожи. Без Стила, Сейбл и остальных друзей, которые поддерживали меня все это время, кто знает, может, я тоже встала бы на сторону зла и была бы также разрушена, как он? От одной этой мысли становится дурно, и я мысленно молюсь и благодарю жизнь за то, что смогла обрести семью, включая отца, которого вообще могла никогда не узнать.
– Не обязательно идти по пути разрушения. Мы сможем найти другой.
В комнате воцаряется тишина, мы молча смотрим друг на друга. Я молча умоляю его изменить свое решение, но от пустоты в его взгляде внутри меня все холодеет. Он вообще слышал, что я говорила?
Вздохнув, Торн приближается ко мне. Когда он протягивает руку к моему запястью, давление моментально подскакивает. Он собирается снять браслет, мою единственную защиту от Серафимы.
– Не делай этого, Торн, – наполовину приказываю, наполовину умоляю его я.
Положив пальцы на теплый металлический обод, он замирает и смотрит мне в глаза.
– Ничего уже не изменить. – Несмотря на его жестокие слова, я замечаю в его взгляде сожаление. – Наши судьбы уже предрешены и нет никакого смысла бороться. Хочешь знать, зачем я вернул тебя?
Киваю ему в ответ, и не только потому, что отчаянно пытаюсь потянуть время. Правда хочу знать.
Он подносит другую руку к моей щеке и гладит ее большим пальцем.
– Ты здесь, потому что я хотел попрощаться с тобой.
Наклонившись, он запечатлевает на моих губах нежнейший целомудренный поцелуй. Все заканчивается еще до того, как я успеваю среагировать. Торн делает шаг назад, пока я пытаюсь подобрать слова. В его руке браслет с камнем молочного цвета – моей единственной защитой от его жестокой матери.
– Прощай, Эмберли.
Когда дверь за моей спиной со щелчком закрывается, отчаянные крики Эмберли, умоляющие меня вернуться, становятся тише. Рука сжимает дверную ручку даже тогда, когда я приказываю себе отпустить ее. Ее мольбы затрагивают какую-то часть меня, о существовании которой я и не подозревал. Единственное, что меня успокаивает, – без духовного камня на запястье Серафима быстро возьмет над ней верх. В следующий раз, когда я взгляну на нее, не сомневаюсь, что увижу самоуверенный взгляд моей матери… но так ли это успокаивает?
Убрав ладонь с дверной ручки, заставляю себя уйти.
Слабак. Вот кто я. И придется расплачиваться за свой фокус. Серафима будет в ярости, когда узнает, что это я подавил ее, но нельзя сказать, что у нее нет на это права. А все ради чего? Чтобы я мог попрощаться? К чему вообще этот мусор? Я сам не ведаю, что творю. Возможно, Эмберли единственное в мире создание, равное мне по силам, единственная, кто достоин быть рядом со мной, но это не значит, что я ей чем-то обязан. Я вот-вот увижу, как все мои планы претворяются в жизнь, и будь я проклят, если какая-то сопливая привязанность помешает этому.
Мне нужна трезвая голова, и я знаю только один способ, как привести себя в чувства.
Сжимаю челюсть и поворачиваю за угол. Если не напрягать слух, то крики Эмберли больше не слышны. Думаю о том, чтобы вернуться и слушать ее мольбы до тех пор, пока не стану безразличен к ним, но есть куда более эффективный способ достичь моей цели.
Подойдя к комнате, которую я занял для себя, я резко открываю дверь. Та с грохотом ударяется о стену. Захлопываю ее пинком, косяки дребезжат, когда замок защелкивается.
Замечаю свое отражение в зеркале в пол и застываю на месте: руки сжаты в кулаки, грудь вздымается, на щеках румянец. Я уже довольно долгое время не позволял себе показывать нестабильность. Эмоции, даже гнев, которому так часто поддается Серафима, это то, что делает меня уязвимым, а я отказываюсь таким быть. Целая россыпь шрамов на моем теле – доказательство того, что я заплатил высокую цену, чтобы усвоить этот урок. Некоторые из них со мной так долго, что я уже и не помню времени, когда их не было.
Тонкий шрам, проходящий через левую бровь, становится отчетливее, как только я выравниваю дыхание. Этот у меня появился в шесть лет. Я совершил ошибку и заплакал на тренировке из-за сломанной руки. Серафиме это не понравилось, и она ударила меня о стену лицом. В процессе один из ее острых ногтей оставил след, начинающийся от брови и доходящий до линии роста волос. В тот день я плакал в последний раз.
Усмехнувшись своему отражению, завожу руки за спину и стягиваю через голову футболку, бросаю ее на пол. Подхожу к сундуку у изножья кровати, открываю его крышку и тяну за уже потертую рукоятку плети. Все мои руки покрыты тоненькими, едва заметными белыми линиями, а на левой руке не хватает указательного и среднего пальца.
Когда я был маленьким, мне было сложно управляться с мечом левой рукой. В течение месяца мне приходилось сражаться с Падшим. Но для защиты разрешалось пользоваться только левой рукой. Каждый раз, когда я касался оружия доминирующей рукой, Серафима отрезала мне одну фалангу. Чтобы усвоить урок, потребовалось всего два таких раза, поэтому сейчас я одинаково хорошо владею обеими руками.
Это определенно стоило мучений.
