— Что ты видишь? — спросил старик.
Мальчик должен был видеть его детство. Эрик оглянулся.
— Ничего не изменилось, — мальчик пожал плечами. — Мы же гуляли здесь вчера, и позавчера тоже. Тут нет ничего особенного.
— Расскажи, — настоял старик.
— Мы на острове, здесь вокруг море, — старик одобрительно кивнул, омыв прохладной водой ноги до икр. — Я не люблю море, там слишком много пены и водорослей. И чаек. Они слишком много кричат, даже громче, чем волны.
— А что же ты любишь?
Мальчик должен был любить каменистый склон, поросший цепкой люцерной на юге острова, их деревянное ранчо около березового пролеска и это озеро. Озеро больше всего. Старик никогда не говорит об этом мальчику, он должен был сам этого захотеть.
Стеклянные валуны на дне отражали плавающую рыбу и водоросли. Когда старик был тогда таким же маленьким, как Эрик, то задерживал дыхание и нырял на дно, стараясь разглядеть в кривом стекле свое лицо. Сплавленные бока гигантских валунов кольцевали пучки солнечных лучей, преломленные гладью воды. Каждый раз он видел разные отражения, все как один перекошенные и искаженные.
— Мне нравятся собаки дайонг, они мягкие и едят у меня из рук, — улыбнулся Эрик, шмыгнув веснушками на носу.
«Ты наивен, малыш. Ты еще не можешь распознать в чужих глазах злость, пытливость и страх. Ты не должен любить этих собак, а должен бояться. Однажды они окружили меня, загнав стаей к скале. Тогда в отражениях стеклянных валунов появилось три глубоких шрама. Но таких воспоминаний у тебя нет. Может, зря?»
Подул мягкий ветер — далекий бриз с моря, потерявший наглую терпкость и соленый запах. Высокая трава по ободу озера дрогнула.
— Держись подальше от этих зверей. Они дружелюбны только до тех пор, пока в твоих руках мясо, — это то, что старик сказал вслух.
— Я просто все время буду носить им гостинцы.
— Однажды тебе не хватит гостинцев и тогда… — старик задумался, стоит ли учить мальчика врать больше того, что он уже умеет. Наивность — ценный дар, но она тает рядом с хитростью.
— Что тогда? — ветер колыхнул рыжие кудри на голове Эрика, — Что случится, если в моих руках не окажется мяса?
— Ты перестанешь доверять и научишься распознавать взгляды.
Все они отличались от него, как близнецы из одной утробы. Сколько не одевай их в одну одежку, насколько бы ни были одинаковыми их лица, близнецы все равно будут оставаться разными. Похожесть — главный критерий, по которому сознание может найти себе дорогу в новый дом. А еще естественный рост, будто он родился и жил настоящий человеком. Только к двенадцати годам сознание созревало для новых попыток… и препятствия ему были не нужны. «Ты другой», — сказало он однажды первому юноше, который должен был его принять, и старик даже не заснул в тот раз. Но когда все же удавалось…
Иногда ему казалось, что его сознание обретает новый дом, мысли перекочёвывают в другую голову, они смазываются, ведомые неудержимой силой. Все вокруг превращается в хаос, а потом в бездну. «Такова дорога до нового пристанища», — ликовал старик в горячечных снах. Лихорадочный бред сменялся на мечты. Ему грезилось, как он просыпается, сжимая и разжимая маленькие пальцы. Потом делает вдох молодой, почти вечной грудью и не сожалеет о будущем. А на кушетке рядом с ним лежит большое старое тело, которое уже давно пахнет тленом. В этот момент он просыпается во второй раз. В том самом теле — старом, над которым нависает смерть.
Они не похожи, потому что дом не тот. Это лишь иллюзия, и иллюзия плохая. Старик мог взять такой же остров, создать похожее озеро и сплавить стеклянные камни на дне, мог завезти собак дайонг и кормить их мясом каждый день, даже запах моря вокруг острова он мог сделать таким же, как раньше, но он не мог сделать Марс Землей. И это будет не тот остров и не то деревянное ранчо. Фальшивка. Обман. И все его мальчики — тоже обман. Путь на родную планету ему был закрыт больше сотни лет назад, когда он отказался подчиниться условиям Конфедерации. Он все убеждал себя, что не время скалиться на прошлое, но красно-синие закаты Марса убеждали его в обратном.
Старик давно перестал быть рыжим, покрыв голову белым снегом. Хоть так. Еще пару десятков лет и ему не останется ничего, кроме париков или полностью лысой головы, покрытой старческими пятнами. Тело уже давно с неохотой принимало все преобразования, начав воротить нос от чипов, биокоррекции и желания предотвратить неизбежное. Но оно реагировало на физиологическое восстановление, а потому старик не терял надежды. Разглядывая своих Эриков, он испытывал тоску по детству. Рыжие локоны, огибающие оттопыренные уши, россыпь веснушек по белоснежным широким щекам, маленькие пухлые губы, словно сложенные для поцелуя матери — все это когда-то было им. Даже сейчас они с Эриком одеты одинаково — в холщовые штаны, простые рубахи и соломенные шляпы. У него было хорошее детство. Это было давно.
Старик добавил голограммам четкости и сделал звук погромче, чтобы отвлечься от воспоминаний. Раньше они были светлыми, но приобрели вкус горечи, когда совсем отдалились.
