И это было смешно и закономерно, что соло не протянул, как и Джонни в тот первый раз, долго: яркий оргазм вынес его менее чем через пять минут этого непередаваемого безумия. Рокер, хотя и не смог бы отшатнуться, в этой позе полностью отдав Ви контроль, прижатый тяжестью его тела, но даже и не попытался сделать этого. Лишь вновь напрягся сильный торс меж коленей Ви, и живое обжигающее плечо под его сжавшейся крепко ладонью. Сильверхенд позволил потерявшемуся, сходящему с ума наемнику толкнуться в последней истоме почти до самой задней стенки горла, и сорвался внезапно сам, кончая, содрогаясь крупно, выгибаясь под Ви, впиваясь жестко в его бедра пальцами до синяков, царапая, притискивая к себе отчаянно, бешено, болезненно. И соло мнилось, что они умирают в этой дикой вспышке. И они умирали. Уже были мертвы. Были донельзя живы.
Сколько они трахались за эти несколько недель — было не сосчитать. Много. Очень много. Невообразимо дохуя, пожалуй что, — Ви вообще с пубертатного возраста так часто и так легко не возбуждался. И, конечно же, все равно недостаточно.
Но сегодня они побили, кажется, все рекорды. Столько они не еблись даже в первые дни. Впрочем, кажется, про первые дни — не та история. Их голод только возрастал с течением времени.
Ви все еще валялся без сил, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание только начинало успокаиваться, сердце — потихоньку восстанавливать ритм. По телу прокатывала мелкая дрожь эха недавнего испытанного невозможного удовольствия. Горячие жесткие пальцы Сильверхенда оглаживали его спину, плечи, очерчивали, судя по всему, линии татуировок и шрамов, задумчиво обводили слова куплета его же песни. Было слышно, как рокербой тихо хмыкнул себе под нос. Наверняка иронично. Каждое его прикосновение отдавалось где-то глубоко в теле соло, вызывая трепет и тягучее томление. Сил в Ви сейчас почти не было, но ему все равно хотелось послушно прогибаться под этими легкими, почти небрежными ласками. Джонни склонился над ним низко, пряди его волос щекотно прошлись по загривку наемника, и тот содрогнулся от удовольствия. Чувствительную кожу обожгло опаляющим дыханием, а язык рокера коснулся линий рисунка змеи, обвивающей плечо Ви, прошелся вдоль изгибов, оставляя влагу, пока не стал сухим, как наждак.
Смутно соло осознавал непривычность происходящего: они не трахались, но рокербой касался его. Не в попытке вызвать возбуждение, просто, блять, так. Ни за чем. Ви охуевал бы куда сильнее, если бы его не распластывало по постели тихое невообразимое блаженство. Из которого его, конечно же, грубо выдрали.
С усилием, мощным толчком Сильверхенд заставил протестующе застонавшего, разнеженного, обессиленного наемника повернуться на бок к нему лицом и уставился гипнотизирующим взглядом своих раскосых карих глаз прямо в зрачки Ви. И соло смотрел и смотрел жадно в ответ, застекленевший в этом моменте, будто парализованный, и не мог отвести взгляда от родных черт — еле заметных следов мимических морщин на лбу, на переносице, хищного носа, высоких скул, широкой челюсти, упрямого подбородка, носогубных складок, четко говорящих о том, что на лицо это часто наползает ироничная усмешка, жестких, но поразительно чувственных губ.
А рокербой опустил глаза, разглядывая теперь его тело, провел рукой по страшному шраму идущему через весь торс, начинающемуся между сосков и заканчивающемуся у пупка.
— Откуда? — голос Джонни был ленивым и тихим, бесстрастным, и Ви любил его сейчас особенно за полное отсутствие в интонации жалости.
— Заказ. Катана, — прикосновение было приятно-щекотным, и наемник поежился.
Ладонь рокера продолжала один за другим ощупывать многочисленные шрамы от пулевых и ножевых ранений, выболевшие, белесые, недостаточно мелкие, чтобы быть до конца исправленными стимуляторами, пятнавшие потрепанную шкуру Ви. Тот лежал тихо, наблюдая за тем, как Сильверхенд буквально рисует карту его тела.
Рокербой вдруг поднял голову и протянул руку — сильные, жесткие от мозолей пальцы неожиданно коснулись полос оптических имплантов соло, идущих от нижнего века по щеке. Ви моргнул от внезапности и улыбнулся несколько несмело непривычному для Джонни жесту. Рокер на улыбку не ответил, оставаясь серьезным. Вел царапающими подушечками пальцев вдоль линии, уходящей дальше к виску наемника и за ухо, следил задумчиво взглядом за своими плавным движением.
Все происходящее было диким, непривычным, настолько несвойственным рокербою, что соло хотел было уже, прорвавшись через собственное залипание на творящемся, удивиться, но не успел.