И только тогда Сильверхенда отпускает ебучий паралич, но вместо того, чтобы кричать на износ, так как ему хотелось, он тихо и глухо, почти беззвучно стонет, кажется себе одиноким и мертвым как никогда.
Неспеша поднимает живую руку, с трудом разжимает сведенный кулак и тупо пялится на ладонь, спотыкаясь взглядом о линию татуировки кобры, все еще не в силах понять, как это так: кожа еще помнит тепло и пульс запястья пацана, но Ви больше нет.
Ви больше нет.
Сильверхенд выбирается из емкости с охладителем, подтягивается, на миг наваливаясь всем весом на покалеченную кисть, шипит, кривясь, но забрасывает собственное — нихуя не собственное — тело на платформу. Он валится на пол, ловя под веками яркие пульсирующие пятна. Рокербой вымотан да самого края, его трясет, он чувствует себя почти прозрачным. Сводит опаленную глазницу, отсутствующие пальцы стенают о том, что вот нихуя подобного, они, сука, на месте!
Распахнув глаз, распластавшись на спине, Джонни тупо смотрит в потолок, свет тусклых ламп ослепляет. Он стискивает зубы, напрягает пресс и садится. Во рту неприятно хрустит. Сунув мокрые, отдающие химическим запахом охладителя пальцы в рот, рокер уцепляет зуб и на пробу качает его из стороны в сторону. Так и есть, блять, тот шатается. Ну ебаный ты нахуй…
Пацан настолько сжимал челюсти от усилий, когда упорно полз, жестоко им подгоняемый, к точке доступа, что зубу, кажется, пизда. Полз, чтобы, блять, спасти его, Сильверхенда. Ебаный лживый ублюдок!
Рыча, рокербой встает на ноги. Ярость захлестывает его, слепящая, до безумного желания уничтожать, разделывать в месиво. Да как он смел, блядский щенок?! Врал ему всю дорогу, хлопая своими тупыми пиздливыми глазами! А он сам хорош… Кому поверил? Доверился… Нахуя?!
Ви… Ох, Ви…
Согнувшись, хрипя, Джонни сплевывает остатки вонючей жидкости и старается дышать глубоко, мерно, унять жуткое психованное животное внутри, которое хищно и радостно убеждает его разъебать что-нибудь в пыль, а если нет — так уебаться самому пизданутой башкой, например, в стелу точки доступа от души. Только бы заткнуть, заместить это воющее внутри отчаяние, этот горячий гнев.
Пацан не врал. Не врал ему. Он до последнего старался исполнить свое обещание. Полз, из траченой шкуры выворачивался, только бы сдержать слово. Ради него. Ради Джонни. Ебучий… Упертый… Ох да сука блять! Ви. Ви…
Содрогаясь, рокер трясущимися руками цепляет сначала одну набедренную кобуру, потом вторую, действуя пальцами одной руки, помогая себе развороченной, плохо слушающейся ладонью.
О да, чумба, рефлексия — отличная штука! Самое место предаваться ей в подвалах ебаной Арасаки, ожидая с минуты на минуту подкрепления. Хули стоишь, казалось бы? Присаживайся, подраматизируем вместе!
Блять, да пусть приходят! Он будет счастлив их встретить, разнести в кровавую кашу, качающимися зубами разорвать их ебучую мякоть!
Нет. Нет, Джонни. Ты должен беречь себя, беречь тело. Должен, сука! Потому что иначе Ви отчалил за Заслон бессмысленно, подарив тебе, тупому уебку, целую новую, прекрасную и удивительную жизнь, полную чудных открытий. Да ебать ее в рот!
Теперь, блять, «осторожность» его второе имя.
Джонни начинает подозревать, что он человек, обреченный на проебы. Он не уберег одного своего лучшего друга, своего товарища, блять. Сколько он ни боролся с корпами, они-то на месте и продолжают свои темные дела, гнут раком человечество, природу, свободу, а он уже обнулился разок, попал в лабораторное рабство к худшему врагу, а теперь вот вылез из ада по ужасно неудачному и отвратительному стечению обстоятельств. Он взорвал ебучую башню Арасаки, но небоскреб снова стоит на своем месте — и даже лучше прежнего. Да, ему удалось прекратить Четвертую Корпоративную, но когда пизданет новая? Окей, тут он согласен немного подвинуться в самобичевании. Когда новая пизданет — тогда и будем что-то делать. Он пытался спасти Альт, но Альт мертва, а ему досталось лишь освободить из плена ее энграмму. Альт просочилась у него сквозь пальцы.
Единственное, что он может с уверенностью записать в список своих побед — это слом машины пропаганды в отношении дезертиров. Да, дело немаленькое, но, согласись, чумба, среди остальных проебов как-то теряется.
А еще ему казалось, что он не проебал отношения с Ви. Их дружбу, их братство, их… близость. Но ты ж погляди-ка: вот он, Джонни, полудохлый, но все равно, блять, живой тащится по подвалам Арасаки, а пацан — за Заслоном! Кто-то назвал бы это победой. Сильверхенд ухмыляется криво и безумно: он пристрелил бы без раздумий того, кто посмел бы сказать ему подобное. Это самый страшный проеб в его жизни, хотя и остальные теснятся плотно, стараясь упорно отвоевать пальму первенства.