— Я люблю тебя, Джонни, — обрекать Сильверхенда на эту пытку было тяжело. Видеть, как он страдает, мучается незаслуженными угрызениями совести, и оставлять его — еще тяжелее.
— Это твоя жизнь, Ви. Она принадлежит тебе. Какая бы она ни была — кривая, косая, жестокая, кроткая, длинная, но она твоя и только твоя! — голос рокербоя окреп и вновь обрел уверенные, яростные ноты. Наемник буквально воочию видел, как в его башке закручивается новая спираль доводов, протестов и причин. — И если ты не жалкий трус, ты должен иметь смелость ее прожить. Ты не можешь приссать и просто спихнуть ее мне, да еще и подкрепляя это своими идиотскими признаниями! Я не хочу тебя убивать!
— Хуйня, Джонни! Ты меня и не убиваешь! — отлично, Ви прекрасно знал, что в какой-то момент Джонни всенепременно станет давить и на его озвученные сучьи чувства. И даже был готов к этому болезненному пинку по яйцам. — Дело не в моей злоебучей любви, окей, забудь о ней сейчас! Вспомни лучше про добровольное донорство. По-твоему, было бы правильно упираться до конца? Это, блять, мои органы, никому их не отдам?
— Эти добряки мертвы, когда их разделывают на благо других! — сорвался на рычание рокер. — А ты, блять, жив!
— Я. Уже. Мертв. А то, что мне отмерено, это агония. Или кома. Это, блять, не жизнь! Ты не заменишь меня, Джонни, — считай это пустым телом. Поэтому хватит выебываться, будь мужиком, и воспользуйся шансом не сдохнуть вместе со мной! — Сильверхенд не мог смириться — и наемник сочувствовал ему: у того просто банально не было заранее для этого времени. Рокербою придется принимать это после произошедшего. Сложно. Тяжело. Почти невозможно. Для простого человека. Но воля к жизни у Джонни была феноменальной, такой же, как у Ви. Возможно, сильнее. И если он столько раз уже смог заставить себя жить, вытащить себя из этого убийственного состояния, найти новую цель, то сможет и теперь. В это соло верил. А что еще ему оставалось?
Но одно Ви знал точно, без всяких «возможно»: рокер не отпустит его сейчас, будет заговаривать ему зубы до последнего, пытаться гнуть его волю, уговаривать, давить и разводить. И потому, когда Сильверхенд вновь глубоко вдохнул, видимо, готовясь вывалить на его голову новую порцию аргументов и обвинений, наемник вынудил себя опередить рокербоя.
— Альт! Я готов! — словно прыжок в холодную неизведанную воду. Ни дна, ни берега. Шаг в неизведанное. Заплыв за ебучие буйки. Высокая алая фигура отрисовалась рядом почти моментально, словно соткалась из мрака. Стиснув челюсти, Ви постарался, чтобы голос его звучал чисто и смело, без дрожи, без сожалений. — Я остаюсь. Что мне надо сделать?
Плечи Джонни тряхнуло. Ви слышал, как он тяжело выдохнул сквозь зубы. Но головы не поднял, все так же упираясь лбом в предплечья. Утопающий в ярости, горечи и бессилии, прощаться он явно не собирался. Что же, пусть так. Они прощались уже столько раз, что, наверное, хватит. Возможно, так будет проще. Пусть злится. Злость всегда помогала рокеру, подпитывая волю, — это соло знал прекрасно.
— Мост ведет глубже в киберпространство. Если ты перейдешь его, то навсегда утратишь связь с телом, — изящная рука Альт простерлась в сторону сияющего столба света, рвущегося ввысь. Того самого, на который так задумчиво смотрел Сильверхенд, когда Ви нашел его тут, в Микоши. Так вот почему… Хотел представить себе, что ждет его впереди… Мерцающие копии искина появились вдоль всего обозначенного пути — словно красные огни на ебучей взлетной полосе. Похоже, чтоб наемник точно не промахнулся. Ви вообще редко промахивался — иначе бы не быть ему пиздатым соло.
Рокербой дернулся, кулаки его сжались. Щелкнули металлические суставы. На живых обозначилась белизна на сгибах пальцев. Мышцы напряглись, расслабились, напряглись вновь — словно по телу его катилась волна, требующая действий, но он сдерживался на самой грани.
Это зрелище внутренней борьбы разрывало Ви сердце, он сопереживал, он хотел утешить, сказать еще что-нибудь, убедить, что все будет, еще обязательно будет, если не хорошо, то хотя бы нормально, и просто нужно время… Но остановиться сейчас означало только длить агонию Джонни, а он и так был на самом краю.
И наемник, бросив последний взгляд на родную фигуру, отвернулся, привычно насильно вбивая в себя решительность, и двинулся к мосту.
Не хотелось думать о том, что ждет его впереди. Ему, не раннеру, было вообще сложно это вообразить, уложить в башке хотя бы как-то. Он и тут-то, в ограниченном цифровом пространстве Микоши, чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег. Погано и неуверенно.
Проще было сосредоточиться на том, что он оставлял после себя. Что он успел повидать и сделать за эти не такие уж долгие двадцать пять лет? Проебал их бессмысленно? Смог ли изменить хотя бы что-то? Помочь кому-то?