По факту, это не совсем остров. В той местности вглубь абсолютно непроходимой трясины вдавались на сотни метров очень узкие, длинные песчаные косы. Одна из них в своей дальней части становилась чуть выше и шире, а потом обрывалась в трясину. Вот это и называлось островом. Что-то вроде ложки, перевёрнутой кверху дном – длинная, серпом изогнутая рукоятка, и собственно черпак на конце.
А вокруг этого кусочка суши до самой линии горизонта раскинулись бескрайние, непроходимые болота. Этакая густая колышущаяся каша из мхов, которую природа приготовила в ледяной, прозрачной воде. Поверх этого тёмно-зелёного покрывала – растут какие-то очень вонючие кустарники. Жутко пахнут масляной краской. И повсюду торчат одинокие чахлые сосёнки. Посреди этого унылого пейзажа – разительно выделяется почти белая длинная узкая песчаная коса. Вполне себе сухая. Покрыта беломошником. На ней так же растут кривые сосёнки и редкие кустики.
Эта коса служит единственной дорогой через болото, соединяющей остров с «Большой Землёй». Метров триста длиной, три – пять метров шириной. Сухая. Только в одном месте, небольшое расстояние надо идти по колено в воде. Прекрасно различима на местности – почти белая на тёмно-зелёном фоне. Словно полевая дорога, от которой нет никаких ответвлений. Шаг вправо-влево – и всё непроходимая, бездонная трясина. Совал в разных местах четырёхметровую жердь с берега (под крутым углом, конечно, и не на всю длину – метра на два с половиной – три) – нигде дна не смог нащупать.
Вот на этом острове посреди топей была основана станция регулярных наблюдений. В мои обязанности, как биолога входили три вещи.
Первое. Раз в неделю отбирать пробы герпетофауны (фауна земноводных и пресмыкающихся). У меня был биоценометр – такая кастрюля литров на двадцать. Только дна у неё нет, а края снизу зазубрены и заточены. Идёшь, в случайном месте, но в нужной области ставишь её на землю, с нажимом давишь, вращая за ручки туда-сюда, а затем выгребаешь всё, что внутри – до голого песка. Складываешь это дело в пакет, бросаешь этикетку, завязываешь и отправляешь в рюкзак. Потом, уже дома (в зимовье), раскладываешь кусок полиэтилена и высыпаешь на него, маленькими порциями содержимое пакета. Тщательно перебираешь по веточкам, по травиночкам. Всё, что шевелится, хватаешь пинцетом и в баночку со спиртом.
Второе. Поперёк острова располагалась линия ловушек Барбера. Двадцать штук, расставленных через один метр. Отсюда ширина суши – 20 метров. Длина же его была чуть больше. Это только лишь очень умно звучит, но по факту ловушка Барбера – это пол-литровая стеклянная банка, вкопанная по горлышко, и процентов на двадцать заполненная формалином. Бежит какая-то беспечная козявка, зазевалась и падает в ловушку, а там сама себя фиксирует. Мне вменялось в обязанность каждые три дня вытряхивать содержимое этой ловушки в банку, писать этикетку, закрывать крышкой и ставить на полку в зимовье.
Третье. На острове между чахлыми сосёнками раскинул здоровенную сеть крупный паук-кругопряд. Я должен был регулярно за ним наблюдать. Час присматриваю, два часа отдыхаю. По секундомеру 1936 года выпуска, мне необходимо было засекать все его поведенческие акты. Сколько времени сидит в убежище, сколько – латает паутину, сколько – обрабатывает свою несчастную жертву.
На остров брал рюкзак, в котором носил до стационара пробы. Со мной была кожаная офицерская полевая сумка. Очень нравилась. Как раз общая тетрадь входила – для записей. И гнёзда для карандашей. Карандаш – он такой! Его куда ни сунь – либо сломается, либо карман порвёт, либо вывалится и потеряется. А тут – очень удобно! В одно из гнёзд помещал пинцет. Тоже под рукой, и не потеряешь.
Очень жаль, но наблюдения за пауком-кругопрядом до конца довести так и не удалось из-за «чёрно-белого дьявола». В то лето на стационаре жила приручённая сорока – Каркуша. Весной учёные подобрали её птенцом и выкормили. Эта бестия людей вообще не боялась. Вполне могла сесть на голову, если бы ей кто-то позволил.
Иногда увязывалась за мной на остров. Меня это вполне устраивало, потому что в её присутствии крупные кровопийцы заметно тушевались. Гнуса, комаров, было очень много. Но это не самая страшная беда. В жаркие летние дни особенно донимали – слепни! Репеллентов не было никаких. Фактически всё тело было скрыто под одеждой (плотный энцефалитный костюм), но тем не менее оставались открытыми – часть лица и кисти, которые были опухшими от многочисленных укусов ненасытных кровопийц.
В тот день, когда я столкнулся с необъяснимы явлением, согласно плану вёл наблюдение за кругопрядом. Паук притаился в своём убежище, свёрнутом из листьев. Рядом со мной Каркуша прыгает по земле, охотится на слепней. Вдруг один зеленоголовый монстр оказывается в расставленной паутине. Паук, естественно, радостно вываливается из своей палатки и бросается к долгожданной жертве. Кусает, обрывает лишние нити, начинает быстро крутить, как на вертеле, упаковывая в плотный кокон. Потом подвешивает к своей попе на паутинку и довольный ползёт с жирной добычей домой.
