Мужъ Колетты, имѣвшій пристрастіе, въ силу ли безразсудства или мудрости — какъ угодно, — къ домамъ и землямъ, приносящимъ доходъ, вмѣстѣ съ женою рѣшили довольно быстро реализовать часть, доставшуюся на ихъ долю, но Мишель, прельщенный преимуществомъ безопаснаго и спокойнаго, „буржуазнаго“ помѣщенія денегъ, по образу благоразумнаго отца семейства, какъ говорилъ г. Алленжъ, сохранилъ свою часть въ банкѣ. Съ трудомъ два или три раза, послѣ смерти дяди Луи, уступая краснорѣчію восторженнаго нотаріуса, не перестававшаго ему сулить золотыя горы, онъ согласился сбыть съ рукъ нѣкоторое количество акцій. Совсѣмъ недавно еще была совершена реализація для покупки недвижимости, расположенной на улицѣ Вельфейль.
— Вы ненасытный, мой милый другъ, — объявилъ Треморъ, когда Алленжъ окончилъ восхваленіе „колонизаціонной“.
Но онъ улыбался. Если къ финансовой комбинаціи, на которой основывалось дѣло, только что вкратцѣ изложенное нотаріусомъ, онъ относился холодно и равнодушно, то существенная идея предпріятія должна была его прельщать съ точки зрѣнія нравственной и политической.
Утопистъ этотъ г-нъ Алленжъ, увлекающійся, какъ говорилъ Даранъ, но вѣрующій, въ своемъ родѣ поэтъ. И Мишель восхищался имъ, его духовной красотой; онъ восхищался этимъ „счетчикомъ денегъ“, который, нисколько не пренебрегая возможностью обогатиться, — что можетъ быть болѣе законнаго, въ сущности, — не забывалъ однако, что всякое крупное движеніе капиталовъ можетъ имѣть соціальныя послѣдствія и, заботясь о томъ, чтобы увеличить значеніе и цѣнность этихъ послѣдствій, рисовалъ ихъ себѣ напередъ, въ прекрасномъ порывѣ, очень великими и благодѣтельными. Треморъ къ тому же, и особенно въ этотъ день, былъ склоненъ къ оправданію благородныхъ сумасбродствъ.
Итакъ, онъ уступилъ еще лишній разъ и попросилъ г. Алленжа подписаться отъ его имени на 30 акцій „колонизаціонной“. Затѣмъ, покинувъ контору, онъ отправился къ Дюрань-Рюэль [12], чтобы посмотрѣть рисунки Пювисъ де Шаванна [13], о которыхъ ему говорили, вернулся на улицу Божонъ, посмотрѣлъ вечернія газеты, написалъ рекомендательное письмо для одного бѣдняги, приложивъ къ нему маленькую, деликатно скрытую помощь. Около 7 часовъ онъ рѣшилъ пообѣдать въ этотъ же вечеръ у Жака Рео, одного изъ своихъ школьныхъ товарищей, въ настоящее время причисленнаго къ министерству иностранныхъ дѣлъ, интеллигентнаго и въ высшей степени сердечнаго малаго, съ которымъ его связывала дружба и который только что женился на Терезѣ Шазе, подругѣ Колетты. Бракъ по любви, едва ли разумный, говорили объ нихъ, такъ какъ Жакъ не имѣлъ большихъ средствъ, а имущество Терезы, осиротѣвшей 2 года тому назадъ, было изъ тѣхъ приданыхъ, которыя вызываютъ улыбку у свахъ!
Въ фіакрѣ, уносившемъ его на улицу Тернъ, гдѣ свили гнѣздышко новобрачные, Мишель вспомнилъ нѣсколько разъ о своемъ вчерашнемъ вечерѣ, глумясь надъ наивностью, которую онъ проявлялъ съ самаго начала и постоянно въ своихъ отношеніяхъ къ Фаустинѣ. Какія иллюзіи сохранялъ онъ еще накануне по отношенію къ странной женщинѣ, у которой голова преобладала надъ сердцемъ. Холодная, безстрастная, вполнѣ владѣвшая своимъ нравственнымъ и физическимъ существомъ, Фаустина умѣла одинаково разыгрывать какъ искренность раскаянія, такъ и искренность любви.
— Она ужасно добродѣтельна, — сказалъ Адріанъ Дере.
Невольно Мишель думалъ, что дѣйствительно она была ужасна, эта добродѣтель безъ прямоты, ставшая, подобно этой красотѣ безъ души, пошлымъ средствомъ, предоставляемымъ на служеніе честолюбію. Бѣдная искусная комедіантка!
Неужели она доведена до жалкой безропотности цапли въ баснѣ? Не вырабатывается ли новый планъ, ничтожный, жалкій, за зтимъ челомъ богини?
— Графъ Вронскій умеръ, не оставивъ завѣщанія; я ничѣмъ не владѣю или почти ничѣмъ; правда, я еще достаточно хороша, чтобы на мнѣ женились безъ приданаго, но безкорыстіе рѣдко въ этомъ новѣйшемъ свѣтѣ между людьми, которые собираются жениться. Что, если я выйду замужъ за Тремора? Онъ молодъ и не совсѣмъ глупъ, можетъ быть я изъ него что-нибудь сдѣлаю… Члена института… кто знаетъ? И для меня и во второй разъ будетъ легко добиться отъ него всего лаской. Этотъ Донъ-Кихотъ, если только мнѣ его не подмѣнили, повѣритъ всему, что я ему скажу, лишь бы мнѣ сумѣть за это взяться, увлажнить слезою взоръ, заставить дрожать руку и искусно произнести это выразительное слово: „прошлое“. Да, поистинѣ Фаустина Вронская была женщина, способная такъ разсуждать.
И эта слеза во взорѣ, это дрожаніе руки, было то утѣшеніе, котораго пришелъ искать Мишель… Какое ничтожество!
