Встрѣча г-на и г-жи Рео была не только радушная, но даже сердечная. Мишель забылъ совѣты Дарана и въ теченіе вечера совсѣмъ не замѣтилъ Симоны Шазе, сестры Терезы, 16-лѣтней дѣвочки, работавшей у лампы, граціозной, спокойной, съ опущенными длинными рѣсницами; но безсознательно, онъ исполнился прелестью этой уютной, такой юной семейной жизни. Онъ съ сочувствіемъ смотрѣлъ на простую мебель мягкихъ цвѣтовъ, получавшихъ розоватый оттѣнокъ отъ легкаго шелковаго абажура; онъ улыбался Жаку Рео, лицо котораго сіяло и который, казалось, такъ чистосердечно гордился своей женой, хотя вся ея красота заключалась въ громадныхъ глазахъ и въ таліи прекрасно сложенной парижанки.
Даранъ былъ правъ: цвѣты украшаютъ и вносятъ благоуханіе всюду. Въ маленькой уютной комнаткѣ, веселившей сердце и взоръ, были цвѣты. Молодой человѣкъ меланхолически вспомнилъ о миломъ очагѣ Рео, когда онъ на слѣдующій день съ однимъ изъ вечернихъ поѣздовъ возвратился въ свое отшельническое жилище въ башнѣ Сенъ-Сильверъ. Однако онъ ее любилъ, свою странную голубятню, онъ ее любилъ, хотя провелъ тамъ мучительные часы, а можетъ быть именно вслѣдствіе этого.
Вѣчно на посту, скорбно-гордая въ своемъ одиночествѣ, какъ послѣдній боецъ потеряннаго дѣла, старая замковая башня поднималась изъ зелени маленькаго, густого парка, отдѣлявшагося оградой отъ лѣса и въ которомъ привольно росла подъ деревьями и подъ открытымъ небомъ полевая и лѣсная трава въ цвѣту, не сравняемая каткомъ и благоухающая на солнцѣ, будучи срѣзана косой.
Колетта часто дразнила Мишеля за его предпочтенiе къ вьющимся растеніямъ. Маленькія созданія, желающія подняться выше всего на землѣ, стремящіяся все въ высь, все выше и выше, пока, наконецъ, не бываютъ вынуждены остановиться, не достигнувъ луны и звѣздъ, и которыя настолько огорчены этимъ, что просыпаются каждое утро въ слезахъ… Вотъ что нравится моему братцу, столь любящему символы!…
Дѣйствительно, вьющіяся растенія изобиловали въ башнѣ Сенъ-Сильверъ. Въ лучшее время года сѣрыя стѣны зданія и темные стволы деревьевъ покрывались роскошными цвѣтами жимолости, глициній, жасмина и розами, въ особенности розами, и цѣлый день слышался усыпительный концертъ пчелъ, опьяненныхъ цвѣточной пылью. Что за прелестное чудо, абрикосоваго цвѣта розы куста Фортюни! Мишель могъ, едва наклонившись, срывать ихъ изъ окна своего рабочаго кабинета. Имъ, казалось, доставляло удовольствіе взбираться на стѣны, просовывать тамъ и сямъ свои своенравныя головки и распространять немного одуряющій запахъ амбры.
Мишель сравнивалъ ихъ съ причудливыми маленькими созданіями, подвижными, любящими жизнь, между тѣмъ какъ розы рощи, тѣ, что подъ липами, розовыя розы, широкія, очень махровыя, на длинныхъ стебляхъ, съ едва уловимыми оттѣнками, съ очень нѣжнымъ запахомъ, заставляли его думать о той здоровой, ясной и чистой красотѣ, прелесть которой успокаиваетъ и которая не желаетъ ничего другого, какъ завянуть тамъ, куда ее занесла судьба.
Но теперь, въ началѣ весны, розаны едва начинали пускать почки, глициніи цѣплялись за камни, высохшими, казалось, безжизненными стеблями и башня Сенъ-Сильвера являлась привѣтливой только ласточкамъ, потому что онѣ здѣсь вили или находили вновь свои гнѣзда.
Въ тотъ моментъ, когда Мишель собирался переступить порогъ, онъ увидѣлъ нѣкоторыхъ изъ нихъ порхающими и гоняющимися другъ за другомъ въ свѣтло-розовомъ небѣ и задавалъ себѣ вопросъ, неужели эти вѣрныя обитательницы его крыши никогда не принесутъ ему счастья, вѣстниками котораго онѣ, говорятъ, являются. Онъ усталъ отъ Парижа, отъ шума, отъ толпы, а между тѣмъ, лихорадка этихъ послѣднихъ дней, призракъ прошлаго, возставшій вдругъ посреди текущихъ будней, дѣлали для него мрачнымъ пребываніе въ башнѣ Сенъ- Сильвера.
Вечера были еще холодные. Громадныя полѣнья, сложенныя въ кучу на таганахъ изъ кованаго желѣза, горѣли съ трескомъ въ каминѣ, карнизъ котораго съ расписаннымъ гербомъ бывшихъ владетелей Сенъ-Сильвера доходилъ почти до самаго потолка рабочаго кабинета. Мебель этой комнаты, какъ и вообще вся, собранная Треморомъ въ башнѣ Сенъ-Сильвера, была стариннаго стиля. При дрожащемъ пламени, терявшемся въ глубокой амбразурѣ оконъ, нельзя было даже угадать центральнаго мѣста потолка, поднимавшагося въ видѣ свода, шкаповъ, буфетовъ, столовъ, грубо-высѣченныхъ изъ цѣлаго дуба стульевъ, съ, среди наивно и искусно сработанной орнаментаціи, гримасой химеры, соскочившей, казалось, съ мрачной гравюры Густава Доре. Книги и бумаги, сваленныя въ кучу на полкахъ въ священномъ безпорядкѣ, напоминали архивы; очень старинное изображеніе бѣлой дамы временъ королевы Изабо [14] вызывало видѣніе владѣлицы замка, немного жеманной въ своемъ нарядѣ, какъ бы явившейся присѣсть къ очагу, у прялки, забытой въ продолженіе вѣковъ ея тонкими пальцами искусной прядильщицы; изысканный узоръ, тщательно воспроизводящихъ старинные образцы обоевъ, казался еще болѣе причудливымъ, какъ и на зеленомъ фонѣ силуэты геральдическихъ животныхъ или цвѣтовъ; болѣе жесткими казались профили неискусно соединенныхъ въ группы фигуръ.
