— Он сова, не любит вставать рано. И это не его дети. Я не хочу, чтобы они его раздражали. Когда-то я очень раздражала свою мачеху. Это закончилось так себе. — А потом я резко меняю тему: — Вы мне напоминаете одного человека. Можно мне на вас посмотреть? Просто посмотреть немного.
Снова в дребезги.
— Кого?
Я поворачиваюсь к нему и смотрю в глаза.
— В последнее время я так сильно по нему скучаю, что он мне всюду мерещится. В разных людях. Как будто живой, здоровый.
Это уже слишком. Я опускаю глаза. Напрягаюсь. Мешкаю.
— И что бы вы сделали, если бы он оказался вдруг жив?
Меня мгновенно швыряет в пот, и хватаюсь за горловину своей футболки. Тяну в сторону. Какая же жара.
Невыносимо.
Давид касается пальцами моего подбородка. Неожиданно. Как-то особенно резко и навязчиво.
Я сильно вздрагиваю всем телом.
Каждую клетку пронзает током, в мозг, как кинжал врезается мысль: «Адам делал точно также». Никто в мире больше не считает эрогенной зоной подбородок, самая идея этого какая-то чушь.
При этом на целую секунду я откликаюсь каждой клеточкой.
Задерживаю дыхание, резко вскидываю глаза, чтобы увидеть голод в глазах Северянина.
Голод, выжигающий клеймо на душе. Жажда тепла, близости. Буквально требование.
Сейчас.
Давид смотрит в упор, и я отчетливо вижу тонкие окружности вокруг его карих, мать его, зрачков.
Гребаные линзы.
БОЖЕ МОЙ! Я была права!
Счастье взрывается в каждой клетке! Но Адам не шевелится. И я… как будто тускнею тоже.
Застываю статуей. Подо мной будто тонкая корка льда, одно неверное движение, и провалюсь в ледяную бездну. Захлебнусь насмерть в этом озере, которое в нескольких шагах.
Растерявшись, я перевожу глаза на его губы.
Вновь вскидываю. Пытаюсь найти объяснение. Какое-то вменяемое оправдание, почему так.
Но он молчит, не помогая.
— Сними линзы, — напряженно, яростно, сквозь зубы. — Пожалуйста.
— Ответь мне, Радка, — говорит он с привычным, едва заметным южным акцентом, взявшимся из ниоткуда и ранящим в сердце. — Что бы ты сделала, будь он жив и здоров?
Пульс бьет.
Жив и здоров.
И счастлив. Без нас всех.
Пустота внутри вспыхивает и заполняется тягучим, черным чувством.
Сердце разрывается на части.
Черт. Черт. Черт.
Я окончательно сошла с ума. Самым натуральным образом. Дергаю подбородком, освобождаясь, но Давид снова касается меня пальцами. Я смотрю в его прищуренные карие глаза, в расширенные зрачки и начинаю дрожать. От горя и осознания.
От такого страшного понимания, что словами не описать.
Рывок, я сжимаю его запястье, отстраняюсь и говорю:
— Тогда я бы его сама убила.
Довольная улыбка расползается по губам Северянина, и в этот момент я отчетливо вижу след от шрама именно на том месте. Идеальная работа, издалека ни за что не заметишь.
Слезы капают на руку.
— Как бы ты это сделала, девочка? — спрашивает он.
— Пристрелила бы собственными руками. — Я пялюсь на него. Передо мной принц красивый, а не чудище, но никогда еще мне не было так жутко. Разум сопротивляется. Я хотела убедить себя, что мои навязчивые мысли — плод больной фантазии. К иному повороту я была не готова. К тому, что окажусь права, не готова! Я хочу кинуться ему на шею, сжать так сильно, как только могу, но при этом не двигаюсь.
Потому что этот принц прекрасный совершенно чужой мне человек.
Чернота топит изнутри.
— Убила бы, и глазом не моргнула.
Северянин наклоняется ближе, я закрываю глаза и против воли вдыхаю его запах. Сама будто в ад скатываюсь, к нему на пепелище прошлой жизни.
Тот самый запах.
Его запах.
Его дыхание касается мочки уха и я слышу:
— Лучше найми киллера. Обязательно хорошего, потому что если этот человек, о котором ты говоришь, действительно жив — он может быть опасен. Одна ошибка и конец всем. А тебе есть, что терять.
Он касается своей щекой моей и прекрасно ощущает, как я дрожу. Это скрыть невозможно, пытаюсь, не получается.
А потом он мягко целует меня в чувствительную область рядом с ухом.
Проваливаюсь под лед. И больше не существую.
В этом состоянии обнимаю подползшего Ромку, прижимаю к себе. Инстинкты срабатывают, на них одних и действую.
Северянин отстраняется, треплет Рому по волосам.
— Славные парни, — говорит он. — Хочу их узнать получше.
— Мне… лучше уехать. Сегодня же. Домой. Спасибо, что поговорили со мной, Давид Сергеевич. Я думаю, мы найдем общий язык, и «Залив свободы» будет ваш.
Голодный Ромка начинает хныкать. Я поднимаю его на руки и усаживаю в детский стульчик. Шок такой силы, что я едва ногами передвигаю.
Северянин поднимается с Ярославом, пока я подкатываю второй детский стул, и усаживается ребенка рядом с братом. Пристегиваю второго мальчика, проверяю ремни, и начинаю готовить смеси.
Еще вчера я видела сходство между Адамом и Северянином, сейчас же на сто процентов понимаю, что они разные. Совершенно. Потому что мой Адам бы так не поступил со мной никогда. Кажется, моего Адама и не существовало.
Только фантом. Образ, который я слепила, чтобы выжить.
Я жила в заблуждении.
Что я здесь делаю?! Бежать!
— Рада, ты с детьми останешься пока здесь, — говорит Давид с легким акцентом Адама.
Качаю головой.
