И я замолкаю на полуслове. Эти жуткие слова врезаются в меня с размаху, как запрещенное оружие. Плечи каменеют. Столько ночей в холодной постели. Столько горя и одиночества. Чтобы услышать, что он соскучился по моей болтовне?!
Он это серьезно?
Оборачиваюсь. Давид все так же спокойно смотрит в глаза.
— Не смей. Никогда. Говорить такое. Ублюдок.
— Мне солгать?
— Ты для начала хотя бы попытался бы извиниться!
— С трудом представляю, как это сделать.
— Сделал бы вид, что сожалеешь, для разнообразия! Что понимаешь меня! Что тебе, мать твою, жаль!
— Это был несчастный случай.
— Да я не про Ростислава сейчас!
— Я тоже.
Он подходит и присаживается за стол. Мы оба смотрим, как едят дети. Больше размазывают пюре по лицу. Меня потряхивает.
— Эти дети идеальны, — произносит Давид те же самые слова, которые я постоянно всем повторяю. И на которые все усмехаются. Впервые, кто-то разделяет мою точку зрения. — Я не знал, что так вообще бывает.
— Ты их видел мало. Но… думаю, ты прав. Они самые красивые, и самые лучшие. Когда они родились… — я быстро вытираю вмиг ставшие влажными глаза. Обычно это никому не интересно. Вообще никому на свете, ни единому человеку. — Рома был совсем маленький. Ты даже не представляешь себе. Ярик весил два семьсот, а Рома — два двести… их на руки боялась брать. Там ножка была, — показываю пальцами три сантиметра. — Вот такая. А к выписке я с ними двумя уже гоняла по палате. Привыкла.
— Не может быть. Два пакета гречки.
— Два пакета гречки, — повторяю я. — Золотой. Когда они родились, от меня потребовалась вся выдержка. Я думала, ты умер. Твою мать, Адам. Я думала, тебя больше нет! — говорю сквозь зубы. — Я каждый день просыпалась с этой мыслью. Я каждый день просыпалась в этом ужасе.
Не могу набраться сил и посмотреть на него. Потому что если снова увижу равнодушие, если натолкнусь на пустые глаза, просто не выдержу.
— Я так хочу пожелать тебе пережить то же самое, чтобы почувствовал. Но у тебя, наверное, нет достаточно близких для этого людей. Разве что Венера, и ей я зла не желаю. Она вроде дорожит тобой.
Вытираю детям рты салфетками
— Я не знал, что ты беременна, малышка. И не знал долгое время. Даже когда они уже родились.
Я так громко всхлипываю, что ненавижу себя за слабость.
— Да пошел ты! — отшатываюсь. — Что я должна была делать? Сторисы пилить, блог завести? Как бы я назвала его? Наш папа жил на дне океана? Разумеется, я все скрывала столько, сколько только было можно! Они бы все на меня накинулись снова, моя психика и без того была шаткой. Ты бросил меня одну.
— Мы расстались намного раньше, потому что у нас ни черта не вышло. И я не понимаю, зачем ты себя обманываешь.
Мое бедное сердце.
— Расстаться — это другое. Это когда ты можешь увидеть человека, поговорить с ним. Сказать, что скучаешь!
— А ты скучала? — облокачивается на локоть.
Качаю головой.
— Тебе это польстит? Серьезно? Давид, ты нас всех размазал по стенке. Как тебе с этим спится? Нормально? Ты вообще испытываешь что-то? Хоть иногда?
— Если начинаю испытывать, то звоню своему психотерапевту, и он выписывает таблетки, — делится Давид.
Я замолкаю.
Впервые, наверное, с самого утра в глазах Северянина мелькает что-то, относящееся к моему Адаму. И делающее его человеком, несмотря на все зло, что ему причинили. И причинил он сам.
— Что, не вывозишь? — спрашиваю с усмешкой, но полушепотом.
— Ты забыла, как я сплю? — усмехается.
Я взволнованно прижимаю кулаки к груди. Опускаю глаза.
— Новая личность не решила проблемы со сном? Да ладно.
— Так помнишь или нет?
Сглатываю. Еще бы. Он нередко выматывал себя до состояния, когда глаза сами закрывались. Оставаться наедине со своими мыслями — в его жизни было самым сложным.
— Конечно, Давид. Я все помню.
— Ну и что тогда спрашиваешь?
— Значит, разрубил гордиев узел. Если хочешь знать, мы ужасно скучали по тебе прежнему.
— Тебе кажется.
— Есть такой вид насилия: убеждать людей, что их чувства ненастоящие. Ты им постоянно занимаешься. Еще с нашей первой встречи. Об этом твой психотерапевт ничего не сказал?
— Кругом насилие во всевозможных его проявлениях. — Он берет салфетку, тянется к Ярику, но на середине останавливается. — Давай лучше ты.
Не спорю и не учу его, как правильно. Не подбадриваю.
Сама помогаю детям, при этом постоянно кошусь на Давида. На то, как пристально он разглядывает мальчиков, словно они диковинные. Когда я воображала себе этот момент, он был куда романтичнее: воскресший Адам в моих фантазиях подбегал бы к сыновьям, подхватывал их на руки, прижимал к сердцу и начинал плакать как мальчишка. Я бы тогда чувствовала себя особенной. Наверное, я и правда его идеализировала. По крайней мере свое место в его жизни.
Он смотрит-смотрит-смотрит. Неотрывно, жадно, словно впитывает в себя их образы. Ему… интересно.
И это как будто маленькая победа. Возможно, рычаг? Потому что как иначе с ним теперь разговаривать я не представляю.
Детишки балуются, гулят.
— Что теперь будет? — спрашиваю я спокойно.
— Нам не обязательно обсуждать это прямо сейчас. Ты измотана и напугана.
