— Венера не знала про бои, да? Что ты ей сказал?
— Что упал с мотоцикла. Это было ошибкой — она каждый раз потом в слезы, если я садился на эндуро.
— Ты бы никогда не упал с эндуро! — вызывающе усмехаюсь. Потом обрываю себя. Это прозвучало унизительно, во мне бушевала ревность, которую я себе не хотела. — Получается она тебя знала лет шесть? Из них три вы встречались? Ты приезжал?
— Иногда.
— Ее это не смущало? Ты умудрялся вести двойную жизнь!
— Повторяю: когда мужик богат, женщин ничего не смущает. Упускать жизнь Давида было нельзя, я искал подходящий момент, чтобы исчезнуть, но все время что-то случалось. Когда меня прижали из-за той схемы… помнишь, Графа? Земля ему пухом.
— Конечно. Вашу схему вскрыли, и ты должен был проводить для каких-то важных людей крупные суммы.
— Да, это бы не закончилось никогда. «Важные люди» воровали лярдами из госбюджета, не стесняясь. Задевало, что меня как пацана используют. И я ничего не могу поделать. Да, находясь рядом с кормушкой, трудно не ущипнуть себе, но такие суммы для нашего региона — наглость. Мы с тобой потеряли малыша, и я решил, это знак и тебя отпустить, и их кинуть.
— Кого вместо тебя закопали?
— Одного бывшего бойца черепах, — он неосознанно потирает губу, и меня посещает страшная догадка. Адам продолжает: — Не жалей его.
— Не буду. — Как всегда встаю под его флаг, готовая к поддержке. Страшно. Противозаконно. Мне плевать.
Мы переглядываемся.
— Как прошла операция? Я помню, что тебе было нельзя ее делать…. это хотя бы правда?
— Правда, но выхода не осталось, слишком яркий маркер. Я оформил завещание на один благотворительный фонд и записался в американскую клинику.
— Если бы ты не проснулся, все деньги ушли бы фонд? А как же Венера?
— Венере из отступных хватит кольца. Тебе я не мог помочь, слишком опасно.
— Мне всего хватало и так. Но операция прошла успешно?
— Тяжело, — он морщится. — Но лучше, чем могло бы быть. Лицо сначала парализовало почти полностью, через полгода стало лучше. — Он касается рукой той щеки, рядом с которой был шрам. — Здесь не чувствую кожу. Здоровую сторону закалываю ботулотоксином, чтобы также уменьшить мимику.
Вот почему он другой. Мышцы будто по-другому работают, мимика иная. Я поначалу так долго путалась, знала ведь его досконально.
— Я надеюсь, Венера о тебе заботилась в это время, — произношу почти спокойно.
— Перестань, — отвечает он. — Ты ведь знаешь, что я не люблю это все.
— Я бы заботилась.
— Я бы не повесил на тебя еще и это, после всего того, что ты пережила.
— Я. Бы. Заботилась, — настаиваю резче. Упрямо.
Он слегка, одними глазами улыбается. И вдруг сообщает:
— Я тебя люблю.
Хмыкаю, отворачиваюсь. Едва не дрожу в душе. Он снова говорит:
— С того момента, как ты собирала эти чертовы осколки с пола в доме Филата. Я не понимал, почему он к тебе так несправедливо.
— Забрать меня у Филата в залог было — глупейшей идеей — к сведению.
— Сто процентов! — подтверждает он, и мы оба смеемся. — Бедный Святоша, он меня чуть не проклял, когда я объяснил план.
Я представляю себе реакцию Савелия и улыбаюсь шире.
— Впрочем, — вновь говорит Давид, — как и вывалить тебе все сейчас. Как и все, что я с тобой делал. И о чем, рядом с тобой думал.
— И они, — продолжаю я, кивая за спину, на комнату где спят наши дети. — Но я так счастлива, что они есть. Даже глупейшие идеи могут быть лучшим выбором.
— Я тоже не представляю, как было бы без них. — Помолчав, он добавляет: — Ты моя женщина, что бы ни случалось. И как бы жизнь не мотала. В трудные или, наоборот, спокойные моменты — я думаю о тебе.
— Я замужем, Дава. И пьяна. Наверное, слишком для такого разговора. И для того, чтобы сидеть так близко к мужчине, который тоже пьян.
— Тс-с, — он прижимает палец к губам. — В отпуске ты моя невеста. Остальное — позже.
— Мама ничего не может с собой поделать, — объясняю я Ромке и Ярославу, обнимая их по очереди пушистыми полотенцами.
Завтрак удался на славу, после него нам всем понадобилось принять душ. И да, мне тоже: каша была чуть ли не на потолке!
— Я стараюсь, честное слово, — оправдываюсь перед сыновьями, пока те вырываются и хохочут друг над другом. — Стараюсь быть серьезной взрослой женщиной. — Достаю из пачки подгузники. — И сразу предупреждаю — это касается только одного мужчины, вашего папы, с другими я прекрасно собой владею, но он… — уже столько времени прошло, как узнала правду, а до сих пор — произношу вслух «вашего папы» и мурашки. — Мы начинаем общаться, и я не могу остановиться. Понимаете?
Пара движений, и Ромка упакован.
— Следующий карапуз! — командую я, и Ярик послушно подходит. Поднимает одну ножку: вторую, позволяя надеть на себя подгузник. Я же вздыхаю, как старушка, под гнетом прожитых лет и наделанных ошибок. — Тормоза отключаются, а я ведь никогда не была безрассудной, по крайней мере старалась мыслить трезво. Я когда смотрю на вашего папу, все внутренние установки рушатся. Не могу оттащить себя от него.
Качаю головой.
