— Я понял, что ты имеешь в виду, и я отвечаю — не привычно. Для того, чтобы разрываться, нужно втягиваться в отношения, я раньше предпочитал не втягиваться. Меня никто не спрашивал, как дела, это было бы неуместно.
— Неужели она действительно верила, что ты в рехабе.
Это я имею в виду Венеру.
— Когда ты появилась, меня «положили» так надолго, что мы расстались.
— Спасибо за информацию.
— Раз уж мы говорим о наших партнерах, — продолжает он, не реагируя на яд в моем голосе. — Я не хочу, чтобы у тебя сложилась неверная картинка наших с тобой отношений.
— Она тебя бросила? Прошло же месяцев восемь, да? Я пыталась вспомнить, ездил ли ты к ней, когда мы были вместе, и не нашла момента.
— Не ездил. Не хотел. Бросила, разумеется, спустя четыре месяца где-то, догадалась, что у Давида роман с другой. Настоящий роман, а не интрижка, которые мы оба себе позволяли.
— С чего ты взял, что она позволяла?
— Она живет в моем отеле, я тебя умоляю, там все все знают.
— То есть ты это тоже контролировал?
— Разумеется.
— Она обиделась, да?
— Наверное, раз бросила. Но простила за кольцо и пару плюшек.
— Давиду нужен был длительный роман, чтобы ни у кого не возникло вопросов, — говорю я. — Какое ты чудовище.
— Это точно. Но ты меня отогрела. Раньше я вообще не думал, что в таком поведении и отношении к людям есть какая-то проблема. Мои чувства словно атрофировались. Исса говорил — вот так не надо, вот тут перебор — я его слушал и делал. И так годами. Сам попутно искал мораль, долго не находил под слоем злости на всех и все. Когда отец позвонил и заявил, что Давид — всё, и есть идея, как подарить мне новую жизнь, я просто взял и согласился.
— Потом ждал момента?
— Я должен был «погибнуть» примерно через неделю от того дня, когда мы с тобой встретились на побережье, помнишь? Ты тогда пела с друзьями на набережной, собирая деньги, и пошла в кабак.
— Помню, конечно, ты меня спас.
— А потом твой отец мне так доходчиво объяснил свою позицию относительно моих встреч с тобой, что я неделю разогнуться не мог. Инсценировать смерть после такого означало прямо указать на Филата. Исса полез бы в неприятности — слишком явно получалось.
Я поворачиваюсь к нему с округленными глазами. Резко оборачиваюсь проверить детей — они задремали, как раз время первого сна. Машина едет плавно, дорога идеально ровная. Снова смотрю на Давида.
— Серьезно?
— Да. Я съездил к Сергею, то есть отцу, мы все обставили так, будто Давид обдолбался попал в аварию. Даже его мать поверила, глядя на меня. Но у нее с сыном были так себе отношения, этот нарик всех от себя оттолкнул к тому возрасту. Для всех Давид лег в рехаб, и Алтай спокойно вернулся на юг.
— Получается, я разрушила твои планы?
Он берет мою руку, целует, и я не задаю больше глупых вопросов. Продолжаю диалог:
— Но потом прошло восемь лет, а ты все еще был Алтаем.
— Долго не мог решиться. Здесь бизнес завертелся, деньги пошли, Исса был полон идей, хотелось помочь ему. Купил землю, начал строить Залив. А там меня ждали чужая семьи и операция, которая могла сделать инвалидом. Шрам нельзя было оставлять.
— Слишком яркий маркер, я помню.
— Как только я решился, предложил администратору в Карелии отношения, появляешься ты. — Он бросает в меня взгляд. — Лишняя для тебя информация? Извини, пожалуйста, я ни разу ни с кем не обсуждал. Я устал быть Давидом. Он мне никогда особо не нравился.
— Ты так много говоришь, мне непривычно.
— Я не мог с тобой говорить много раньше. Иначе бы пришлось лгать. Я не хотел тебе лгать. Ты мне всегда очень нравилась.
— Вот почему ты так боялся, что я забеременею. Чтобы не было якорей.
— Когда ты забеременела, я в глубине души обрадовался. Как будто бы решение было принято само собой, и мне больше не нужно было тебя оставлять. Я ломал голову над новым планом, как нам жить втроем, и отвести от тебя возможные удары недоброжелателей Алтая, плюс меня вот-вот должны были посадить, после сделки на полтора лярда. Эти люди бы не оставили в покое. Но у нас с тобой случилась беда.
— Мне было так плохо, — выпаливаю я с горечью, следом опускаю глаза. Сердце снова разбивается, это тяжелые воспоминания. Я словно мысленно касаюсь того вакуума, в котором заперла себя после срыва.
Он говорит вполголоса:
— Я помню, малышка.
После чего становится тихо. Дети сладко сопят, машина плавно движется вперед. Пейзажи вокруг — чудесные, и мы делаем вид, что любуемся.
Давид снова замкнулся, и я догадываюсь, что последней фразой заглушила его порыв делиться. Мы ведь так и не пережили потерю. Оба тогда словно замерли. Травмированные дети выросли физически, но в душе остались незрелыми. Для других — черствыми, равнодушными, даже жестокими. Но когда боль добралась до наших сердец, когда коснулась живого, красного, мягкого, мы впали в агонию, и, как и в детстве, отвернулись от всех. Даже друг от друга.
