— А то и говорю, что ты слышишь. Не тронули ее оборотни, потому что для богини берегли, ей и подарили. А Касмет, Сараватов сын, ее женой назвал затем только, чтобы она ему послужила там, у богини. Тоже дурень. А она огненная волхвовка из сильного рода, ее кровь сколько ни разбавляй, все одно будет. Такие в огне не горят, а крылья свои огненные обретают, если девки, конечно. Вот она и обрела, потому что девка. Где оборотню в таких вещах разбираться? Жар-птицей она летала, пока я тебя, болезного, выхаживала. Услышал ты меня? Огневка она теперь, понял?
Парень во все глаза смотрел на волхву, которая была теперь похожа на рассерженную, шипящую гусыню, и явно сомневался в том, что слышал, — таким, видно, чудным это все казалось.
— Понял? — требовательно повторила Синява.
— Понял, — не сразу, но кивнул Венко.
— А то, что ежели ты сейчас за оборотнями кинешься суд праведный творить, умчат твою жар-птицу к Огневой Матери, — это понял? И уж тогда тебе железные сапоги стоптать придется, пока ее отыщешь, да и успеешь ли? Она ведь и сама пока не понимает, что это значит — быть огневкой с такой кровью!
— Велюшка… — Венко к ней повернулся, растерянный, — Велюшка, это все так?
— Да и уйдешь ли от оборотней? Порубят тебя еще разок, им не впервой, — с деловитой усмешкой продолжала Синява, — и то дело, чтобы не мешался зря, девке-то не до тебя будет. Думаешь, тосковать примется, по тебе тужить? И не мечтай. Тосковать и скучать ей сразу некогда станет. Волхвовать, да на огненных крыльях! Сама-то не знаю, а говорят, что с таким не каждый муж сравнится, даже самый добрый, ласковый да щедрый! Отпустил бы уж добром девку, а? Куда тебе крылатая в женах, увальню недалекому? Пусть летает, сколько сумеет. Потом найдешь себе домовитую да послушную, и станете с ней жить-поживать, детей растить…
— Замолчи, волхва, добром прошу! — сказал Венко хрипло.
Он дышал тяжело, и в глазах его тьма черная встала. А Велька… она дрожала, и сердце стучало у нее, как у маленькой птички, часто-часто.
Сколько всего наговорила Синява, и опять выходит, что Велька одна ничего не знает и не понимает, ладно бы про что-то стороннее, так нет — про себя саму! А Венко? Что он думает, что знает, в чем сомневается? А про него…
«Порубят тебя еще разок, им не впервой…» Она, Велья Велеславна… слепая она и глупая, вот что получается. Простого не поняла, что все это время перед глазами было.
Венко ладонью по лицу провел, успокаиваясь, улыбнулся даже.
— Понял я тебя, волхва, понял. Хватит меня дурнем обзывать. Тогда я себя забыл, каюсь. Виноват. Теперь осторожней буду и умнее. А те тати все равно от меня не уйдут. Не могу я им это спустить, сама ведь понимаешь.
— Это верно. А девку-то отпустишь, может?
— Нет, не отпущу, — и ни капли сомнения в голосе его не было.
— Ты мне еще вот что ответь, — Синява бросила на лавку скомканное полотенце, — есть в Кариярье, я знаю, город Озерск, маленький, неказистый, у границы с Лесованью вроде? Только зим десять простоял или поболе немного? Угол медвежий. Ты не оттуда ли?
Венко, прежде чем ответить, капельку помедлил, на волхву исподлобья глянул.
— Угадала, матушка. Оттуда я и есть.
— Вот как, значит… — протянула волхва.
— И нечего тебе мой город хаять, не такой уж он неказистый.
— Не равнять же его с Карияром! И об этом, девка, подумай, ты вот едешь в Карияр, чтобы там по мостовым в красных сапожках гулять, а он тебя задумал в глушь непролазную завезти, куда зимой только жар-птицей и прилететь, а на пиры небось одних леших и скликают, — снова принялась Синява насмешничать, но уже без прежней злости.
— Опять не зная злословишь! — хмыкнул Венко. — Да и чем тебе наши лешие не угодили? Тебе-то тут они уже, наверное, ближе братьев родных.
— Ладно, ладно. Что мне до ваших леших, — быстро сдалась волхва, — а жар-птиц ловить я не помощник, тут как сам управишься. Скажу только, что она, перед тем как в огне гореть, каялась, что обручье тебе не отдала, обещалась твоей быть ни на что невзирая, — она насмешливо блеснула глазами на Вельку. — Так что, может, и поймаешь, если постараешься. Только не вздумай девку неволить, богиня накажет, сам понимаешь. Хотя как тебе ее приневолить, огневку-то?.. — Она взяла с лавки платок, набросила на плечи и, опять весело и многозначительно взглянув на Вельку, ушла из избы и плотно прикрыла за собой дверь.
А Венко шагнул к девушке.
— Велюшка. Люба моя, послушай…
А у него рубец на скуле, новый, не было его. И через шею вниз, под рубаху идет — другой.
Велька, ладони вперед выставив, парня остановила, не дала приблизиться.
— Потом послушаю. Сними рубаху, Венко.
Он словно о стенку невидимую споткнулся, потом медленно, от ее лица стараясь взгляда не оторвать, рубаху скинул. Рубцов на его теле всяких было много, и совсем старых, и не очень, хотя и заживших, и вроде похожие разглядывала она нынче утром на песьей шкуре…
— Ты, значит. Всегда ты со мной был. Я тебя и не стеснялась, говорила разное. И — не оборотень?..
— Не оборотень, — он кивнул, — ворожба это. Знаешь разницу?
— Догадываюсь. Ты это так князю служишь? В песьей личине?
— Получается, так.
