- Ошибаешься. В первый же раз лошадь её сбросила, и она сломала руку.
- Значит, я есть ошибившийся.
- Не переживай. Я бы тоже на неё подумала.
***
Кусок борта израильского корабля, откинутый на берег, образовывал что-то вроде наклонного моста через пропасть. Лона назвала его пандусом и сказала, что в Гроссфлюсе по таким штукам вкатывают бочки на телеги, а моряк, охраняющий вход, заявил, что это для сухопутных крыс, может, и пандус, а для нормальных людей - аппарель. По этому "мосту" мы и завели коней в помещение под палубой, кажется, "нормальные люди" называют его трюмом. Дваш, хоть и рвался поскорее убраться с дождя, шёл осторожно, едва не на каждом шагу прислушиваясь и принюхиваясь.
Только в трюме я рассмотрел, насколько этот "Царь Давид" огромен, снаружи из-за ливня видел всего шагов на двадцать в обе стороны. Внутри ехать верхом не получилось, потолок, или как там его называют моряки, был слишком низким, пришлось вести коней в поводу. Дваш неуверенно предложил пойти налево, мы даже не знали, это к передней части корабля или к задней. Казалось, брели целую вечность, хорошо хоть, трюм освещался какими-то светильниками, а то через аппарель свет почти не пробивался. В какой-то момент мой конь заржал, и спереди донеслось ответное ржание. Наши жеребцы воспрянули духом и зашагали куда бодрей, чем раньше.
Вскоре мы подошли к сколоченным из досок трём денникам, это такие выгородки для лошади, чтобы держать их там не привязанными. Два пустых, а в третьем стояла кобыла королевской породы, наверно, это о ней говорили купцы из Гроссфлюса. Особой радости ни у неё, ни у жеребцов я не разглядел, стало быть, течки пока нет. Если внезапно начнётся, они втроём разнесут денники в щепки. Неужто трудно было разместить жеребцов где-то подальше? Но поправить это я не мог, так что просто расседлал коня, вытер его одной попоной и накрыл второй, налил воды и засыпал овса. Теперь можно было идти знакомиться с кобылой.
Лона и Дваш уже были там, она гладила лошадиную морду, а он стоял в углу денника, задрав лапу. Кобыла оказалась очень спокойная, безропотно позволяла трогать себя и Лоне, и мне, и с благодарностью во взгляде взяла у меня с ладони кусочек хлеба. Может, именно из-за её безропотности пёс и повёл себя так по-хамски, в денник моего жеребца он тоже забегал, но там не позволил себе ничего лишнего. Пока Лона скармливала лошадке ещё кусочек, я быстро осмотрел уздечку и седло. Поводья оказались мокрыми, значит, кобылу прогуливали. Правильно, лошадям вредно долго стоять неподвижно.
