Через несколько дней он проезжал через Бетевит, столицу королевства Алдар. Город ему понравился. Он был тесный, шумный, битком набитый лавочниками, продавцами рыбы, фруктов, пуговиц и всякой всячины. Всё двигалось, орало, шумело и зазывало. В таком городе можно было отлично затеряться в толпе и пересидеть зиму, перемещаясь из одного постоялого двора в другой. И только Алекс принял такое решение, как среди ярких вывесок увидел большой кривой лист, на котором было намалевано:
«Разыскивается преступник!!!
Убийца по имени Александр фон Линдберг, эрул Линделла.
За его голову назначена награда три тысячи марок!!!
Смельчакам, которые убьют сего упыря, обращаться за наградой в ратушу Бетевита или в знание Совета Линделла»
К тексту прилагалось изображение какой-то клыкастой лохматой чудоёбины, которая, очевидно, была портретом сего убийцы.
— Художнички, блядь… — проворчал Алекс, срывая объявление и швыряя его в ближайшую помойку. — Нет, пожалуй, мне этот дивный городок разонравился…
Жаль было покидать теплые города и выезжать на осенний хмурый тракт. Но теплые уютные города таили в себе преследование, травлю и позорную смерть на эшафоте. Алекса пожирала тоска…
Ему казалось, что он уже веками бесцельно бродит по этой дороге, не любимый никем и не любящий никого.
Некий атавизм, осколок архаичной эпохи, в холодных льдистых глазах которого отражается бессмысленность Мироздания…
Эрика не сразу осознала, что беременна. Как женщина, не живущая половой жизнью, она довольно равнодушно относилась к приходу «этих дней», воспринимая их лишь как досадную помеху. Да и работа после ухода упыря закрутила. Поступило очень много раненых и увечных — грабежи на дорогах и партизанщина делали свое дело. И мэтресса металась между операционными столами, перевязочными и роженицами с различного рода осложнениями.
Как-то странно ломило спину, утром накатывала слабость и раздражительность, но медичка относила это все к сильному переутомлению.
Неделя проходила за неделей, а ежемесячных «паршивых дней» (как их называла мэтресса) все не было. Наконец, она заглянула в свой женский календарик и охнула — задержка почти три недели…
Понеслась в лабораторию. Дрожащими руками едва попала иглой в вену, чтоб добыть крови для анализа. Тест. Ожидание. Положительный…
Эрика рухнула на шаткий лабораторный табурет, обхватила голову руками…
«Руки… Его… Властные. Не оставляющие выбора. Горячий ствол внутри. Судороги наслаждения…»
— Дура!!! Ох, дура… — стонала женщина, раскачиваясь на скрипучем табурете.
Вся ее жизнь, начиная со школьной скамьи, рушилась, как карточный домик. Она, светило медицины, настоятельница монастыря Блэкбор, почти духовное лицо и… с пузом!!! Принесет в подоле как последняя. И от кого?! От вампира…
Это было бы даже комично, если бы не было так ужасно.
Оставался лишь один выход. Вытравить плод.
Из многих средств было выбрано самое действенное — настойка спорыньи.
К изгнанию плода Эрика подошла основательно. Решила сделать это вечером пятницы, чтоб за выходные отлежаться (а всем сказать, что отравилась грибами), и в понедельник уже быть вновь в строю.
Настал вечер пятницы. Женщина сидела на краю своей кровати в старенькой сорочке, которую не жалко и выкинуть после «всего». Была приготовлена настойка отравы, много горячей воды и стерильных лоскутков.
Перед Эрикой стояла лохань, в которой скоро окажется плод ее бабьей слабости…
Женщину мутило. Она потянулась за настойкой и начала капать ее в стакан воды. Считала дрожащими губами. Ошибиться с дозировкой нельзя. Иначе судороги, слепота, некроз тканей.
Поднесла стакан к губам. Текли слезы.
Мэтресса вспомнила, как вытаскивала с того света, как лечила безнадежных и увечных. Долгая борьба за чужие жизни, война со Смертью. А теперь она эту самую ненавистную ей Смерть пригласит сама. Позовет. Убить. И кого? Ее дитя.
«Этот ребенок пустит под откос мою жизнь! Что я с ним буду делать?! Да и отцу он не нужен. У него эдаких натраханных бастардов пол-Линделла, наверное. Надо!!!» — уговоривала себя женщина, стискивая стакан побелевшими пальцами.
— Нет!!! НЕ МОГУ!!!
Выплеснула отраву в лохань.
Рыдания сотрясали ее беременное тело. Упала на кровать.
Лишь под утро уснула, свернувшись клубочком.
— Ну раз я такая слабохарактерная дура, то проблему придется как-то решать! — сказала себе Эрика утром. — Скрывать беременность я могу лишь месяца три, а потом живот, который полезет на нос, меня выдаст. Придется уехать в какую-нибудь глухомань, где меня никто не знает и там рожать.
Беременность мэтресса носила тяжко. Начался ранний жестокий токсикоз. Казалось, организм женщины был в полном недоумении от «вселенца» и бунтовал на все лады. Запахи еды превратились в сущий кошмар, ректорша постоянно жевала что-то кисленькое, чтоб забить тошноту.
