Баба Нюра немного подумала, пожевала губами, затем скривилась, будто я сказал ей что-то неприличное, и ответила:
- Нет, ентого не помню. Не рожала она.
- То есть… как не рожала!?
- Мериканцы рожають у себе. Чавой им здеси делать? Нетути, не было такого случая. Точно говорю.
- Вы что-то путаете…
- Это ты путаник, мил человек. Брюхатых мериканок к нам не привозили, а ходить они здеси ходили. Помню одну. В аккурат, тады, када ты говоришь.
Я остолбенело уставился на старушку. Судя по ее ясным глазам и разговору, она была при нормальной памяти и вполне адекватной.
Мне была хорошо известна способность стариков забывать день вчерашний, но что касается далекого прошлого, тут они могли вспомнить все, до деталей. Значит, баба Нюра не ошибается. Тогда как?…
И тут меня осенило.
- Скажите, а в те времена происходило усыновление брошенных в роддоме детей иностранцами?
- Знамо, так. Было, - нехотя ответила баба Нюра; похоже, эта тема была ей неприятной. - Но очень редко!
- Понятно. Тогда еще только начинали торговать детьми. Не исключено, что американка получила в вашем роддоме и младенца, и соответствующие документы. Чтобы не связываться с официальными органами, она якобы родила. Я прав?
- Чтой ты к мине пристаешь с разными глупостями!? Я человек маленький. Мое дело пеленки-распашонки.
- Кто спорит… Всего вы знать и впрямь не можете. Такие дела обычно происходят втайне. Тогда скажите мне еще одно: как было насчет детской смертности в восьмидесятые? Я имею ввиду тот период, когда роддом посещала эта американка.
Баба Нюра закаменела лицом. Она долго молчала, затем глухо ответила:
- Мруть… И сейчас, и тогда было. Жалко мамаш…
- Значит, и тогда тоже… - Я в задумчивости прикусил нижнюю губу.
Мысль, которая фантомом вертелась в моей голове уже полчаса, вдруг начала обретать зримые очертания. Чувствуя, как от волнения меня прошиб пот, я спросил:
- Скажите, а в роддоме архив существует?
- А как же без него?
- Где он находится?
- Здеси. Рядом. Но он под замком.
- Баба Нюра, мне надо на него взглянуть. Ну очень надо!
- Низзя. Главврач должон разрешить. Без него - никуда.
- А мы потихоньку. Не думаю, что ваш полуподвал - проходной двор. Подозреваю, что, кроме вас, сюда никто нос не сует.
- Милок, ты мине не уговаривай. Я ж не девка. Низзя, значит, низзя.
- Если нельзя, но очень хочется, то можно… - С этими словами я достал из кармана портмоне, отсчитал на глазах бабы Нюры несколько крупных купюр и положил их перед нею на стол; думаю, сумма от моих щедрот была равно ее заработку за два месяца. - Это вам. Прибавка к пенсии. Я взгляну лишь одним глазам. Поверьте, не в корыстных целях. Нужно помочь одному очень хорошему человеку.
Увы, взятка вечна, как все остальные человеческие пороки. Даже праведникам трудно удержаться от соблазна, а что уж там говорить о простом рабочем человеке, который не часто держал в руках денег больше, чем предписывается пресловутым МРОТом - минимальным размером оплаты труда.
Баба Нюра, как завороженная, молча взяла деньги, спрятала их в карман фартука, покопалась в ящике письменного стола, нашла там связку ключей и сказала:
- Пойдем ить…
И спустя несколько минут я уже рылся в пыльных архивных папках. Баба Нюра закрыла меня на замок. Я должен был постучать, когда закончу свои изыскания. В принципе, я мог этого и не делать - дверь архива была изготовлена едва не из картона. Я мог вышибить ее одним пинком.
Все верно - какую ценность может представлять для воров эта макулатура? Но это как посмотреть. Для меня сейчас архивные папки были дороже любых земных благ. Я весь дрожал от лихорадочного возбуждения.
Неужели я близок к разгадке нашего дела!?
А еще мне очень хотелось утереть нос этим двум умникам - Плату и Маркузику. Чай, мы тоже не из пробирки…
Мы ехали в Свободный Хутор. Моя версия получила в архиве роддома весомое подтверждение. Конечно, она была просто невероятной, но факты упрямо твердили, что я, скорее всего, на правильном пути.
Я решил попросить помощи у одного очень известного в Хуторе человека. Кликали сию одиозную личность по разному: кто - дядька Махно (как ни парадоксально, но это была фамилия), кто - Остап Гнатович, то есть, Игнатьевич, а некоторые не совсем прозрачные типы, имеющие постоянные проблемы с законом, называли его Довбней.
Не могу сказать, доводился ли он каким-нибудь родственником - ближним или дальним - известному атаману-анархисту времен Гражданской войны батьке Махно, однако натура у него была, что ни есть, крутая и анархическая.
Первый раз Остап Гнатович сел за политику - еще в пятидесятом, при Сталине, совсем молодым. Как истинный хохол, он обладал незаурядным чувством юмора, которое и привело его в лагеря.
Однажды он не удержался (молодо-зелено) и рассказал какую-то хохму про партийных товарищей, а через неделю к его хате подъехал «воронок» и несчастного «юмориста» загнали туда, где даже Макар не пасет своих телят, потому что там вечная мерзлота, притом на четыре года.
