– У тебя собственных недостойных поступков хватает, Сесиль, – осаживает ее Хантер, и она сжимает губы в тонкую линию.
– Вернемся к Августу Прайеру, – возвращает к себе внимание верховный. – В этой истории лично для меня еще много белых пятен.
– Скоро во всем разберетесь, Рамон, – говорю я. – С моей помощью. Хантер, допроси меня под приказом.
Нужно отдать ему должное, мой альфа больше не спорит. Я даже не чувствую его раздражение или недовольство, только заботу и нежность. А еще настолько открыта перед ним, что, когда приказ врывается в мое сознание, не чувствую ни боли, ни дискомфорта. Мы будто сливаемся в единое целое, и мне спокойно.
Хантер велит рассказать все, что я успела узнать или увидеть, и я рассказываю. Начиная с моей догадки про боль, ссоры и стычки с Меган, и заканчивая тем, как очнулась в зловещей хижине Августа, и о его словах. Не упускаю ни одной детали, ни единой мелочи. Запинаюсь только на моменте с сигаретами и радуюсь тому, что Хантер уже в курсе моей промашки. Но Рамон и Доминик не смеются над этим, их лица остаются сосредоточенными и серьезными. Только когда я замолкаю, верховный подается вперед:
– Открытым остается одно – кому мне верить, если в стае есть волки или волчицы, способные обойти приказ?
– Настоящим человеческим уликам, – усмехается Хантер и зовет: – Руперт, неси ее сюда!
«Ею» оказывается пачка сигарет, которую вносит начальник безопасности.
– Когда я принес Алишу в особняк, она назвала одно имя – Элтон. И Руперт перевернул все что можно и нельзя. Буквально за час поставил стаю на уши. Поэтому стоило мне обратиться к нему с просьбой найти особые сигареты, он нашел.
Хантер вручает пачку Рамону.
– Это не те, что курил я, но Элтон, наш доктор стаи, решил оставить парочку экспериментальных упаковок для себя. Хотел использовать для лечения нервных состояний у вервольфов. Конечно, чтобы почувствовать асею, нужно прикурить, но думаю, твое, Рамон, тело, переживет одну затяжку.
– Я не курю, – включает сноба верховный.
– Даже ради истины?
– А я попробую, – перехватывает пачку Доминик и почему-то подмигивает мне. – Старейшиной быть непросто, так хоть немного расслаблюсь.
Рамона хватает ненадолго: видно, как в нем борется желание справедливости с брезгливостью к «человеческим» штукам. Вроде, никогда не опустится вервольф до курения! Но справедливость все же пересиливает, особенно когда Доминик прикуривает от огонька зажженной Хантером зажигалки и эффектно выдыхает густой дым.
Рамон отбирает зажигалку, достает сигарету, прикуривает и яростно вдыхает в себя дым. Чтобы тут же, не хуже меня, поперхнуться и долго кашлять, пока ему не приносят воды.
– Асея, – выдыхает он сипло. Сигарету он затушил с таким видом, что будь его воля, стер бы этот опыт из собственной памяти.
– Именно так меня усыпили, – кивает Хантер.
– Еще вы сможете найти след от сигареты в спальне альфы.
– И доказательства, – добавляет Доминик, который тушит сигарету после второй затяжки, – что именно по заказу Сесиль Прайер были установлены камеры в кабинете Хантера в КИИ, уже у тебя на почте. Как мы теперь знаем, Август ее подставил.
– Значит, ее мы можем отпустить? – спрашиваю я, чем привлекаю всеобщее внимание.
Хантер смотрит на меня, а после переводит взгляд на тетю.
– Только после того, как она расскажет о подарке от твоей матери, Алиша.
– О чем он? – я тоже вглядываюсь в лицо Сесиль. Единственный подарок матери, о котором я знаю – это кулон на моей шее, но я не представляю, что с ним не так. Или так?
Тетушка расправляет плечи, на мгновение превращаясь в уверенную в себе первую волчицу, которой она была, сколько я себя знала. Величественной, всезнающей и благородной. Примером для меня. Примером для всей стаи.
– Моя сестра и ее муж всю свою жизнь посвятили науке. Наука была их страстью, мне кажется, что даже ребенок у них появился исключительно потому, что того требовали волчьи законы. Волчица должна родить, иначе зачем она нужна?
Вступление мне не нравится. Хотя бы потому, что это выглядит так, что я была для своих родителей обузой.
– Папа и мама любили меня.
– Они действительно полюбили тебя, Алиша, – слабо улыбается Сесиль. – Даже гораздо больше собственных амбиций. Я никогда не говорила, но они собирались вернуться в стаю. Из-за тебя. Ты тяжело переносила местные зимы, длящиеся почти круглый год. Недостаток солнца, тепла и общения со сверстниками сказывались на тебе не самым лучшим образом. Но сначала они собирались протестировать тот аппарат, – голос тети меняется, из грустного превращаясь в злой: – Не буря их убила, а гордыня.
Мне знакома эта история, я слышала ее множество раз. Разве что раньше Сесиль не допускала в нее столько чувств, а еще…
– Ты никогда не говорила, что мама тоже была ученой? В смысле, она помогала отцу?
– Конечно, не говорила. Работающая волчица – это позор! Мы все держали это в тайне.
– Но ты разрешила мне учиться?
– Я позволила тебе учиться, а не работать. Это существенная разница.
Что тут скажешь? Хорошо, что я больше не нуждаюсь в мнении Сесиль.
– То есть, мама работала над своим проектом?
– Да.
