Дамы были не против. Однако, Моритц умел лавировать, никому не отказывая, но и ничего не обещая.
- Не нравится мне ваш кузен, хоть убейте! – Ворчала Магдалена в те редкие моменты, когда Рике удавалось остаться наедине с компаньонкой. - Тебе бы все ворчать, Магдалена, - смеясь отмахивались Рике. - Кузен Моритц - настоящий придворный. С его воспитанием ничего удивительного, что он чувствует себя во дворце, как рыба в воде. - Лучше бы он сидел в своем гарнизоне, - не сдавалась компаньонка. - Содержание ему ваш свекр платит отнюдь не за то, чтобы фрейлины при дворе не скучали. - Ну, я думаю, если Его Величество кузена не гонит, значит его все устраивает. - Миролюбиво заметила Рике. - Да и нам, какое дело, как человек проводит свое время. Мне кажется, ты просто наслушалась моей матушки и теперь судишь пристрастно. - Да уж, вашу дорогую матушку не грех и вспомнить. Яблоко от яблони... Но вы теперь дама замужняя, сама знаете, что себе можно позволять, а что - нет. - Не забывайся, Магдалена, - строго напомнила Фредерике.
Шутки шутками, сплетни сплетнями, но подобные намеки лучше пресекать в самом начале. Она не делает ничего предосудительного, поэтому и не обязана оправдываться ни перед кем. Тем более, перед прислугой, хоть и благородной и особо доверенной. Сложно упрекать человека, что на новом месте его тянет к родной крови. Тем более, это был прекрасный шанс свести знакомство не только с кузеном, но и, возможность, если понадобится, получить протекцию при одном из дружественных дворов.
Как бы там ни было, в лице кузена Фредерика нашла того человека, который разделял ее интересы. Кроме поэзии им было что ещё обсудить. Например, о военных достижения их общих предков кузен Моритц знал не из семейных, а из государственных хроник. Его рассказы были интересны еще и тем, что раскрывали более широкую перспективу, показывая последствия того или иного выбора не только для семьи. Было странно осознавать, что твоему деду или прадеду выпадало решать судьбы целого континента.
Ещё он довольно тепло отзывался о матери, хотя идею Рике наладить с ней отношения воспринял неоднозначно. - Понимаете, кузина, - начал он после некоторого раздумья, - матушка, конечно, будет польщена. Но я искренне опасаюсь, что своими действиями вы вновь привлечете к ней светское внимание. А она и в штифт ушла затем, чтобы ее оставили в покое. - О... А я думала... Фредерике вовремя прикупила язык, чтобы не сказать нечего, не совсем подходящее для светской беседы. Ну не скажешь же, право, что по рассказам графини Марии-Евгении, в штифт Марию-Аврору отправил никто иной, как ее коронованный любовник, освобождая место для новой игрушки. Подобное предположение кузену вряд ли будет приятно услышать. И как сыну Марии-Авроры, и как сыну короля Людовика. - Вы думали, ее вынудили? – Правильно понял заминку Моритц. – Нет, это не так. Моя матушка – очень своеобразная женщина. Но чтобы понимать это, конечно, надо хотя бы быть с ней знакомым. Свобода всегда была ей милее светских условностей.
Вы никогда не задумывались над тем, что когда случились все эти печальные события в семье, она ведь была старше, чем вы сейчас? Матушка не хотела замуж, а дядя не считал нужным ее неволить. Маленькие прихоти любимой сестры, такие как новое платье или уроки игры на очередном инструменте, не были ему в тягость. Ей нравилось блистать при дворе, вести корреспонденцию с философами и поэтами. Она была счастлива, а замужество сильно ограничило бы ее.
Я думаю, если бы незамужние девицы могли владеть собственностью, дядя просто подарил бы ей поместье из ее приданого и оставил все как есть. Но Фразия – чопорная северная страна, где внешним приличиям до сих пор (а тогда - еще более) отводится очень важная роль. Сейчас матушка – уважаемая аббатиса, равная по влиянию иным графам. Она управляет огромными имениями и меньше всего хочет, чтобы люди припоминали ей невинные развлечения юности.
Фредерике подумала, что роман с одним из наиболее могущественных монархов континента, закончившийся рождением признанного бастарда, с трудом можно назвать «невинными развлечениями». Но если тетка хочет, чтобы о ее бурной юности предпочли забыть, да будет так. В конце концов, она – Фредерике – понятия не имеет, что пришлось пережить Марии-Авроре после официальной отставки при франкском дворе, если теперь жизнь под сенью храма кажется ей высшей степенью свободы.
