Несколько слов уже расплылись, и я совсем отчаялась, принялась вытирать глаза рукавом халата.
Неловким движением руки я смахнула подсвечник с горящей свечой на пол, кабинет тут же погрузился в полумрак, а света от камина было совсем немного. Я смотрела немигающим взглядом, как умирает пламя в его темной утробе, и мне отчего-то было холодно и одиноко, словно внутри меня тоже что-то остывало и гасло.
Я на ощупь сгребла клочки бумаги и спрятала их в кармане халата: не могла расстаться с ними, словно они были чем-то бесценным и важным.
Снова приглушенный скрип и холод, иду, глядя под ноги, перебирая между пальцами тонкие листочки и жалобно хлюпая носом.
— Алиса, что ты здесь делаешь? — испуганно вздрагиваю и поднимаю голову, растерянно уставившись на этого невыносимого мужчину, который так неожиданно появился посреди коридора.
Откуда он тут взялся, и зачем встретился на моем пути именно сейчас?!
Волнение и трепет охватили все мое существо, я жадно рассматривала любимые черты лица! Упрямый, горделивый, вспыльчивый, справедливый, внимательный… нежный — столько всего было в нем одном, что сердце едва выдерживало, отчаянно ударяясь о грудную клетку, разгоняя кровь с удвоенной силой.
— Мне не спалось, — гипнотизируя его своим взглядом, произношу я.
Эрик делает шаг навстречу и оказывается совсем близко, свет масляной лампы касается моего лица, австриец слегка поджимает губы и ранит острым пронзительным взглядом.
— Ты плакала? Тебя кто-то обидел? Ты виделась с князем Воронцовым?
— С Алексом? В такое время? О чем вы… — я запинаюсь на слове, понимая, на что намекает Эрик.
Жар обжигает щеки, руки сжимаются в кулаки.
— Да что вы себе позволяете? Для чего вы просили прощения, если снова оскорбляете меня? — еще мгновение и злосчастные бумажки летят в лицо этого самовлюбленного дурака, а я, обходя его по дуге, торопливо направляясь в комнату сестры.
— Постойте!
— И не подумаю! — нервно тряхнув кулаками, отвечаю ему, но Эрик перехватывает меня у самой двери, разворачивает, прижимает лопатками к стене.
Я смотрю на него, отчетливо понимая, что должна оттолкнуть, оскорбить, пригрозить, что пожалуюсь… но не могу сделать ничего из этого, снова и снова наталкиваясь на мысль, что, возможно, вижу его лицо в последний раз.
Мы молчим. Оба. Убивая и терзая друг друга взглядом, вот только у меня уже шея болит, держать голову так высоко, чтобы продолжать смотреть в его глаза и изображать оскорбленную гордость. А в действительности… осталась ли она у меня эта гордость?
— Что было в этом письме? — тихо-тихо спрашиваю и замираю, задерживаю дыхание.
Вместо ответа он склоняется к моему лицу и касается губ, осторожно, словно спрашивая дозволения. Я ни о чем не думаю, обвиваю руками его шею, прильнув к груди, потянувшись на носочках, чтобы быть еще ближе и ни за что не отпускать. Нежность сменяется сметающей все на своем пути страстью, яркой и ослепляющей, лишающей воли и остатков здравого смысла.
Он отстраняется первым, тяжело дышит, жмурится, упирается лбом в мой лоб и мученически вздыхает, сжимая мои плечи почти до боли.
— Не уезжай, — жалобно прошу, чувствуя себя жалкой и слабой.
— Я должен, — шепчет, ослабив хватку, убирая руки, отдаляясь и отгораживаясь глухой стеной непробиваемого спокойствия и смирения. Может быть, я просто капризный ребенок, потому что больше всего на свете мне хочется топнуть и громко и пронзительно заплакать, ударить его, чтобы прекратил расстраивать и говорить мне эти непонятные взрослые глупости.
— Меня не будет слишком долго! Ты должна все забыть, нам нельзя было позволять себе эту слабость, это безрассудно и бесчестно с моей стороны, прости! — он снова закрывает глаза, пряча от меня свои чувства, но я уже все видела, чувствовала и больше не куплюсь, поздно.
— Мне не нужны твои извинения! Я могу быть терпеливой, и однажды ты сможешь в это поверить, я знаю! — я улыбаюсь, хотя в моих глазах стоят слезы обиды и разочарования, больно отпускать того, кого любишь, но и я разжимаю пальцы и опускаю руки.
— Алиса, — произносит австриец и замолкает, всматриваясь в мои глаза.
— Я буду вам писать, господин Кауст, а вы, если вам угодно, можете рвать их, не читая! — юркнув вниз, я скрылась за дверью спальни, прижалась к ней спиной и почти сразу сползла вниз, спрятав лицо ладонями.
Успокойся, Алиса, ты больше не боишься, ты умеешь смотреть страху в глаза и ты умеешь добиваться своего! Алекс внушал тебе это день ото дня: нельзя опускать руки и ждать, что все проблемы разрешаться сами собой!
Ну и пусть ОН едет! Если это его долг и мое испытание — пусть! Мне становится спокойнее, когда я окончательно смиряюсь со своим решением, принимаю очередной вызов судьбы! Сколько лет я должна отдать, чтобы он поверил в меня? Понял, наконец, как велико это чувство в моем сердце и что его нельзя вырвать, как ненужный сорняк, и забыть? Я уже знаю, что выдержу, чувствую это всем сердцем и не боюсь!
Я поднимаюсь на ноги, избавляюсь от халата и забираюсь на кровать, прижавшись к сестре и согреваясь ее теплом, сознание меркнет, а образ австрийца растворяется в дымке ночных грез.
