Откуда же взялась эта слепая жажда присвоить себе чужую женщину? Эгоизм? Соперничество? Глупое ребячество! И все же я твердо осознаю опаляющее желание обладать этой маленькой гордой девушкой, подавлять ее, усмирять и … укрощать.
— Как вы можете, — растерянно произносит графиня. — А ваша супруга? Ведь вы женатый человек, а это измена, предательство! — с упреком произносит девушка.
Я готов рассмеяться ей в лицо, но сдерживаюсь, скрещиваю руки на груди и торжественно заявляю:
— Увы, но нас с вами постигло одно и то же несчастье, графиня! Я вдовец и лично мне никого предавать не придется!
Она нервно закусывает губу, заставляет себя поднять подбородок еще выше, буря в глазах так и норовит хлынуть через край, но девушка лишь едва заметно качает головой в отрицательном жесте и отступает к выходу, желая покинуть кабинет и спасти уже не моего племянника, а хотя бы себя любимую.
Не думал, что это настолько ее ранит! Крайнов так хорош, что я вызываю только ужас и неприязнь? Спокойно возвращаю ей бальную книжку, игнорируя мертвый, безучастный взгляд карих глаз. Мне нравится касаться ее, нравится вызывать в ней страх и в то же время… ее страх где-то глубоко внутри царапает меня, вызывает отторжение, словно там внутри еще не все умерло, словно во мне еще осталось что-то, способное чувствовать и сопереживать… Вздор!
— Не спешите с ответом, я позволю вам подумать, графиня! Но недолго! Пятый тур вальса — вы отдадите свое предпочтение другому кавалеру: выберите меня, вместо вашего горячо обожаемого графа! — я вежливо и учтиво улыбаюсь, она же кажется бездушной тряпичной куклой.
Графиня медленно разворачивается и уходит, не произнеся больше ни слова, дурацкая бальная книжка падает на пол, но она этого вовсе не замечает, исчезая в дверном проеме.
«Олли, дорогой, ты снова ранишь меня, причиняешь мне невыносимую боль, лучше бы ты ударил меня, чем это! Я не вынесу твоей ревности, она душит меня! Почему ты не видишь, что разрушаешь все светлое, что есть между нами!? Я не смогу так жить, слышишь?» — нежный, надломленный голос Амалии раздается в моей голове.
В каждом слове столько боли и разочарования, что грозный герцог Богарне больше не в силах это терпеть. Он, этот бесхребетный дурак, опускается на колени и целует ее руки, клянется верить ей одной и никому больше! И все ради их счастья, ради ее любви, ради теплого взгляда, которым она тут же одаривает его. Он поцелуями иссушает слезинки на ее щеках, он готов положить целый мир к ее ногам. Она же так доверчиво прижимается к его груди, вслушивается, считая удары сердца, шепчет ласковые слова и улыбается…так тонко и осторожно препарируя его душу, подчиняя и порабощая…лишая его слуха, зрения и обоняния, превращая в жалкого безобидного калеку, шута в глазах окружающих…
Я не замечаю, в какой момент в моей руке снова оказывается бокал вина, не ощущаю его вкуса. Тонкий хрусталь рассыпается в сжатой ладони и впивается в кожу, а мне всего лишь хочется снова почувствовать чужую боль и унижение — это успокаивает меня и позволяет жить дальше!
«Словно тебя никогда не существовало, Амалия! Ты больше не сможешь отравлять мой мир своим ядом, теперь это только моя прерогатива!»
Да что же не так с этими мужчинами? Или со мной? Я проклята? Обречена? Что за выбор они мне предлагают? Мир сошел с ума?
Я вне себя от гнева и разочарования, я по-настоящему в отчаянии! Еще совсем недавно я была огорчена поведением Крайнова, но твердо уверяла себя в том, что все к лучшему, что граф наконец-то показал свой истинный облик во всей красе! У меня и в мыслях не было ответить согласием на его непристойное предложение, и я была уверена, что, поговорив с герцогом, добьюсь понимания. Я полагала, что он поверит и поможет нам! А в результате чувствую себя жалкой овцой, загнанной в угол матерыми и оголодавшими волками!
Герцог, в котором я сразу же узнала того самого хмурого ревнивца Оливера, до безумия влюбленного в свою жену, показавшего мне истинную ценность танца и музыки, казался совершенно другим человеком. А где же тот незнакомец, что являлся мне во снах в виде туманного образа, вдохновляющего меня к борьбе день ото дня?
Нет, я решительно не могла ему противостоять: кажется, такого со мной еще никогда не случалось. И дело даже не в его необычной внешности, более подходящей русскому богатырю, суровому викингу, но уж точно не французскому дипломату. Нет, он подавлял меня одной силой своего взгляда, в его серо-голубых глазах было столько льда и стали, что я боялась дышать полной грудью, боялась пошевелиться.
Зачем я ему, что за игру он затеял? Неужели все в этой жизни сводится к одному и тому же — низменному стремлению удовлетворить свои потребности?
Голова снова кружилась, виски неприятно сдавливало, и я с трудом добрела до кушетки. Мне просто необходимо перевести дух и немного прийти в себя.
