– Милый Александр, прошу тебя… Скорей… Идалии Григорьевне дурно… она бледна, у нее кружится голова, она готова расплакаться… Прошу, отвези ее в нашей карете домой… проводи… Скорей… Простите, милый Петр Андреевич… Идалия уже одевается в прихожей…
Наташа взяла за руку мужа и потащила в прихожую. Нехотя Пушкин оделся, взял под руку Полетику.
– Карету Пушкина! – зычно прогремел в морозный воздух грудастый, с медалями, камердинер.
Поэт усадил Идалию в карету, бросив кучеру:
– Кавалергардские казармы.
Сначала ехали молча.
Лоб луны светил из-за крыши.
Пушкин злился и справедливо подозревал, что со стороны настойчивой Идалии это была просто обычная женская уловка.
– Мне лучше… – нежно произнесла Идалия, прижимаясь к спутнику.
– А мне хуже, – сердился кавалер.
– Александр Сергеевич, – не обращала внимания Идалия на раздраженное состояние поэта, – надо вас слишком любить, чтобы прощать вашу нелюбезность к светской даме. Я прощаю. Стараюсь забыть ваши колкости. Но вы несносны. За что вы дуетесь на меня? Перестаньте. Слышите. Ну посмотрите на меня… Ну скорей… Я люблю вас, люблю…
Возбужденная Идалия, плотно прижавшись, вдруг обняла его за шею и впилась в губы…
Пушкин отшвырнул Идалию в угол:
– Черт знает… вы с ума сошли… Поймите… Вы мне противны… Какое безумие…
Идалия зарыдала.
Пушкин тяжело дышал и смотрел в замерзшее лунными узорами окошко кареты.
Рыдая, Идалия рассчитывала на участие, но так как утешения не последовало, она до боли закусила губы. Сжалась в комок сухой гордости. Свернулась змеей мести. Сердце затаило непримиримую ненависть. В коварную хитрость облекла исход.
– Надеюсь, Александр Сергеевич, что этот эпизод останется между нами… Не правда ли? Я хочу поверить в ваше благородство. Наталья Николаевна ничего не должна знать… Тем более мы условились завтра с нею встретиться…
Пушкин был доволен таким неожиданным поворотом примирения и доверчиво согласился:
– Даю слово забыть этот случай. И прошу извинить мою грубость.
Карета остановилась.
– Охотно извиняю. Верю вашему слову. До свидания. Передайте вашей прелестной жене мой поцелуй.
Полетика, завернувшись в лисью шубу, выбежала из кареты, похрустывая каблучками.
Пушкин вернулся обратно.
Бал был в полном разгаре. Гремела музыка. Жарко слезилась гавань свечей в бронзовых канделябрах.
Блестящая пестрота дорогих туалетов, украшенных мерцающими бриллиантами, чопорно двигалась сплошной лавой избранных гостей, где в общем французско-немецком говоре не было слышно ни одного русского слова.
Расшитые золотом кафтаны лакеев, разносивших на больших серебряных подносах яства и шампанское, горели огнем несметного богатства графа, свеклосахарного властелина.
Пушкин пробрался в зал, где танцевали без устали.
Наташи там не оказалось.
Он нашел ее в одной из отдаленных комнат.
На золото-розовом парчовом диване Наташа сидела с царем, рассыпавшимся перед ней в армейских любезностях:
– Уверяю вас, божественная, что вам больше идет небесный цвет, вот именно этот…
Пушкин подошел к Наташе.
Царь вздрогнул:
– Ах!.. Это ты, Пушкин… Здравствуй.
Пушкин раскланялся:
– Простите, государь, я, кажется, помешал. Но я только что вернулся, исполнив поручение жены, и пришел ей об этом сказать.
Царь важно откинулся на спинку дивана и ждал благодарности за пожалование поэту звания камер-юнкера, нервно постукивая пальцами левой, откинутой на диван руки.
Пушкин же потому и подошел к царю, чтобы нарочно не сказать ему полагающейся благодарности, желая дать понять, насколько это ему неприятно.
Царь понял…
Пушкин это заметил и, довольный, удалился в карточную. Здесь он встретил играющих Жуковского и Вяземского.
Вяземскому шепнул на ухо:
– Видел сейчас царя. Конечно, не поблагодарил. И рад, что он это понял.
Барон Геккерен метал банк.
Пушкин стал против барона, уставившись на банкомета. Голландский посланник с опаской взглянул на страшные глаза поэта:
– Не желаете ли, господин Пушкин, метнуть против меня?
– Против вас, барон, я согласен всегда, но боюсь проиграть вам свой последний перстень, – саркастически улыбался поэт.
– Вы очень осторожны, господин Пушкин, – смутился посланник, насильно улыбаясь нелюбезному собеседнику.
– Я более разборчив, чем осторожен, – отрезал Пушкин, перейдя к столу Вяземского.
Барон зло сомкнул сухие губы кривого рта.
Пушкин, удовлетворенный разговором с бароном, сел за карты. Издали долетали вздохи оркестра.
В это время в углу одной из комнат собралась тесная приятельская компания. Шел тихий, с оглядкой, разговор.
– Я сам, господа, видел, как Пушкин, не спросив позволения, самым наглым образом вошел в комнату, где сидел государь.
– Черт знает! Как он смел войти!
– Идиот!
– И я сам видел, как император вздрогнул от неожиданного нахальства, даже чуть побледнел.
– Ах, какой ужас!
– Возмутительно!
– Невероятная невоспитанность!
– Его величество с презрением смотрел на него, а Пушкин раскланивался, извинялся и рассыпался в благодарностях за пожалование в камер-юнкеры.
Все расхохотались, закуривая сигары.
– Шут гороховый!
– Сорокалетний камер-юнкер?
– Воображаю этого дурака в мундире!
– Эта Наташенька доведет его до пажа!
