– Совершенно верно, ваше сиятельство.
– А ему все хорошо, лишь бы принимал его высший свет.
– Да и принимают его ради красивой жены.
– О, конечно!
– Красивая жена – верная карьера!
– Тем более за ней изволит слегка ухаживать император…
– Государю необходимо, господа, немного развлечься, вздохнуть от великих дел.
– О, необходимо!
– Иначе невозможно.
– Господа, а знаете что: не дурно было бы поздравить нам Пушкина с пожалованием? Хе-хе.
Все замахали руками:
– А ну его к черту.
– Этот негодяй может писануть такую эпиграмму, что уши загорят от стыда.
– И так достаточно он напакостил своими эпиграммами.
– Дождется – будет время!
К группе подошел молодой князь Долгоруков:
– Господа, новость! Слыхали? В карточной?
– Говорите, князь, скорей.
– Вообразите. Голландский посланник барон Геккерен за маленьким столиком метал банк. Подошел Пушкин. Барон предложил метнуть против него, а Пушкин пустил колкость: что-де с голландским ростовщиком он не играет… Или что-то в этаком роде. Мне так говорили.
– Неужели?
– Безобразие! Пушкина нельзя приглашать в свет!
– Как он возмутительно ведет себя!
– Ужас! Что может подумать барон о России!
– Ну и что же барон Геккерен?
– Точно не знаю. Одни передают, что барон решил завтра послать ему вызов на дуэль, а другие – что барон заставил Пушкина взять слово обратно.
Вновь подошедший к группе генерал, слыхавший последние слова князя, заявил:
– Простите, ваше сиятельство, я сию минуту из карточной и видел сам, как барон подошел к Пушкину и объяснился, протянув ему руку. Сейчас они сидят за одним столом и мирно играют в карты.
Все разочарованно надули губы.
– Чем же, ваше превосходительство, вы можете объяснить такое поведение задетого барона?
– Странно…
– Очень просто, – улыбнулся генерал, – только тем и можно объяснить, что голландский посланник к числу храбрых людей не принадлежит… До Пушкина ему далеко. Но барон – хитрый дипломат, это надо иметь в виду…
– Барон предпочитает мстить из-за угла…
– Барон не заставит ждать долго. Не правда ли, ваше сиятельство?
– Ничуть не сомневаюсь.
– Кстати, у барона вполне достаточно единомышленников.
– Начиная с императора.
Угар сплошных балов кончился для Пушкина крупными долгами и громадным утомлением. А для Натальи Николаевны – тем, что, вернувшись после придворного масленичного бала, она скинула и слегла в постель.
Встревоженного мужа этот печальный случай с женой и сразу густо запутавшиеся денежные обстоятельства ввергли в скрытую тоску. Тем более «Медный всадник», издание которого было продано Смирдину, не пропустила цензура, а деньги за издание были уже прожиты, и теперь пришлось изворачиваться перед Смирдиным. Необходимость заставила поэта обратиться к ростовщикам за солидной суммой, ибо, спасая имение отца, пришлось заплатить долг и, мало того, взять родителей на свое содержание, послав их в деревню.
Жену и детей Пушкин отправил на лето к Гончаровым в Калужскую губернию, а сам остался в Петербурге устраивать дела.
Жуковский, Гоголь, Плетнев, Вяземский часто забегали к поэту.
Приехал в гости жизнерадостный Соболевский, и приятели сразу оказались в ресторане, где бывали обыкновенно деятели искусства. Появление Пушкина снова среди своей братии вызвало восторги:
– Браво, Пушкин! Браво, холостой наш Пушкин? Пьем, закусываем за нашего, за свободного Пушкина! Ура, за бывалого Пушкина!
Но веселый звон товарищеских бокалов не звучал в душе прежним, отзывным эхом…
Радостно-обнимающие крики сердечных собутыльников не были теперь родными…
Смущенными глазами смотрел теперь поэт на когда-то знакомый кабацкий дружный шум, чуждо слушал крик былой вольности:
– Пьем за свободного Пушкина! За нашего холостого, прежнего! Браво, холостой Пушкин!
Соболевский не вытерпел, вскочил с бокалом на стул:
– Браво, Соболевский, – звенели бокалы.
– Браво, наш прежний Пушкин! – настойчиво шумела братия.
Но и неистощимая жизнерадостность Соболевского, и дружеские, безобидные намеки всегда правдивых и острых, как разбитые бутылки, пирующих товарищей, и эта независимая ресторанная компания – все теперь казалось поэту ушедшим, далеким.
Пушкин, вернувшись домой, сказал Соболевскому:
– Больше ты меня в ресторан не зови. Не пойду. Я потерял вкус к этому веселью…
– Эге, – качал головой Соболевский, – да ты, брат, и впрямь стал далеко не прежним…
– Да, – вздохнул Пушкин, – далеко не прежним… другим…
Соболевский помогал Пушкину, как знаток библиотечного дела, привести в порядок обширную библиотеку поэта, – этим он и занимался в короткий свой приезд. Весь кабинет был завален кучами томов. Друзья, одетые в халаты, курили трубки и возились с разборкой книг.
