— Садись, чего стоишь? — пригласил Шурик своего тезку, как будто не он был здесь гостем, и сел сам, небрежно сдвинув в сторону перину, хотя прекрасно помнил, как тяжело ее сбивать.
Милиционер послушался и сел, сложив на коленях руки. Однако они искали работы, и он снял со спинки стула оставленную Ниной тряпку. Тряпка была сухая, но казалось, что милиционер ее выжимает.
— Шуриком, значит, зовут? — спросил Шурик, стараясь разозлиться. — Значит, тезки мы с тобой?
Милиционер молча кивнул, отложил тряпку, встал и принялся перекладывать лежавшие на низком подоконнике книги. Тряпка упала на пол. Шурик хотел поднять ее, но вовремя остановил себя. Милиционер, переложив книги на подоконнике, принялся за те, что лежали на столе.
— Э-э, ты, бутылку не разбей! — предостерег его Шурик. — С этим делом надо осторожней… В милиции, значит, работаешь? Или служишь — как у вас там?
Милиционер молча пожал плечами. Шурик увидел, как сошлись и разошлись лопатки на его спине.
— Во всеми уважаемом мундире ходишь? — спросил Шурик. — С газеткой? Как Нецветаев?
— А я и есть Нецветаев, — обернувшись, серьезно ответил милиционер.
— Ка-ак? — поразился Шурик. — Что… тому родственник?
— Почему родственник? — удивился милиционер. — Мы одного района уроженцы. У нас там половина Нецветаевых. Популярная фамилия. Что-то не цвело у наших предков, я так понимаю… — Милиционер смущенно улыбнулся. — И нас в селе, ну, где мать…
— А что ж ты, Нецветаев, — без церемоний перебил его Шурик, — мундир свой позоришь? Чужую жену вот увел. Или у вас в селе все такие… шустрые?
Милиционер насупился. Первый Шурик замолк, внезапно засмотревшись на Нину, жену свою, бывшую уж теперь. Она возилась с примусом во дворе, под навесом, и изредка с тревогой поглядывала на единственное во времянке окошко. Примус гудел, сдержанно сердись. На нем стояла сковорода с крупно нарезанной картошкой. Нина переворачивала ее ножом. Потом, взяв нож за лезвие, ручкой осторожно тюкала по белым яйцам и разламывала их над сковородкой. Половинки скорлупы она складывала одну в одну.
— Вот и кончилась моя законная любовь! — пробормотал первый Шурик и с трудом отвел взгляд от окна. — А чего темно у тебя, Нецветаев? — спросил он. — Дохлятина свет отрезала? — Шурик, ярясь, кивнул на похожую на крепостную близкую стену Батищевского дома. — Ты ему, значит, картошечку везешь, пять мешков, а он на тебе копейки экономит, жмот?
Второй Шурик заботливо придержал перину, встал и, пошарив рукою по стене, щелкнул выключателем. Вспыхнула лампочка, осветила убогую чистоту временного жилища. Она висела на длинном витом проводе, прихваченном бельевой прищепкой. Первый Шурик украдкой посмотрел в окно, но увидел теперь лишь свое неотчетливое отражение и — точно посреди своего лица — раздавленную сковородой, синюю корону примуса.
Как раз тут примус хлопнул и потух. За окном воцарилась непроглядная темень. Нина, прикусив губу, быстро внесла тяжелую сковороду. Второй Шурик вскочил и засуетился, ища подставку, но не нашел ее, и сковорода плюхнулась на старую толстую книгу, заняв место посреди стола. Первый Шурик втянул ноздрями дразнящий запах подсолнечного масла и снова почувствовал сосущий голод. Второй пошарил рукой в большой белой картонной коробке из-под дамских сапог и вытащил три вилки. Нина расставила стаканы и, заглянув под стол, извлекла оттуда две бутылки с пивом. «А несла четыре, если не шесть», — с обидой вспомнил первый Шурик. Он сорвал с водочной бутылки пробку и покрутил ее в руках. В каком-то ракурсе пробка стала походить на матросскую бескозырку. Шурик засмеялся.
— Наливай, хозяин, — сказал он.
— Я — пиво. — Нина прикрыла свой стакан ладонью.
Больше за весь вечер она не проронила ни слова. Глядела на обоих Шуриков поплакавшими, красными глазами — то на одного, то на другого.
Второй Шурик нерешительно вертел в руках наполненный стакан. Повернет, посмотрит на одну грань и снова повернет.
— Интересуешься, за что выпить? — спросил у него первый Шурик. — Выпьем за расстоянье между губами и стаканом.
Острота была из репертуара Сани-«москвача». Шурик и произнес ее, подражая Сане. Потом торопливо выпил, ни с кем не чокнувшись, и едва не подавился.
Второй Шурик, помедлив, тоже выпил. Нина мелкими глотками, как горячее, прихлебывала пиво, держа стакан в обеих ладонях и покручивая его. Она не выпускала стакан из рук и ничего не ела. Второй Шурик закусывал осмотрительно и деликатно. Зато первый навалился на картошку так, что потрескивало за ушами, но ни голод, ни хмель не проходили.
Когда было налито по второму разу, первый Шурик попытался сказать тост. Ничего из этого не вышло. Он только расплескал водку — половину на стол, половину себе на брюки. Нина сорвалась со стула и кинулась за полотенцем. Второй Шурик посоветовал посыпать мокрое солью и пододвинул поближе баночку из-под горчицы, которая заменяла им солонку. Все суетились, хотя каждый хорошо знал, что от водки пятен не остается. Суета принесла всем заметное облегчение.
