А сам Саня-«москвач» не находил себе места. Бренчать на гитаре, когда не слушают, ему скоро надоело. Он спрыгнул с полки и подсел к игрокам. Хотел поведать им о преимуществах преферанса, но от него досадливо отмахнулись. Обиженный, в расстегнутом мундире, унося под мышкой гитару, он по лязгающим переходам ушел в другие вагоны — искать слушательниц и собеседниц.
Вернулся он часа через два, довольный. Растягивая в улыбке рот, спросил у Шурика:
— Какая станция?
— Не знаю, — неохотно ответил Шурик. — На кой мне она, эта станция? Мне здесь не сходить.
Он как раз подробно вспоминал Нину, свою недельную жизнь с ней и не хотел, чтобы ему мешали.
— Ага… — померкнув, растерянно сказал Саня. Он понял, что с Шуриком особенно не поговоришь, а поговорить, похвастать новыми, только что завязанными знакомствами ужас как хотелось. — Слышь, Шалфей, — помявшись, спросил он, — тетрадочку мою не видел?
— Нужна она мне! — сердито буркнул Шурик и рывком отвернулся к стене.
Санька отложил гитару, начал двигать чужие легкие чемоданы и толкать под руку игроков. Его облаяли, безо всякой, впрочем, злобы. А тетрадки не было.
— И хрен с ней, — сказал Санька, ни к кому особенно не обращаясь. — Вот только фотка там. Шикарная деваха, между прочим. Ты таких и не видал, Шалфей!
— Куда уж нам! — досадливо дернулся Шурик, но лица от зеленой вагонной перегородки не отвернул.
«Москвач», беспечно посвистывая, удалился. Мундир его все еще был расстегнут. Число «17» то выглядывало из-под него, то снова пряталось.
Сошел с поезда Санька неожиданно, ранним-ранним утром, на большой станции. Разбудил Шурика — попрощаться. Шурику спросонок стало зябко, он крупно задрожал. Где-то совсем рядом на высоких нотах, как соловьи-разбойники, пересвистывались локомотивы.
— Ну, чего тебе? — сипло прошептал Шурик, стараясь унять дрожь.
— Будь здоров, Шалфей, — сказал Санька. — Выхожу я. Надоело в поезде колыхаться, хочу самолетом. Завтра — дома, понял, голова? Экономьте время, пользуйтесь услугами Аэрофлота, — тихо засмеялся он. — Адрес мой, телефон имеешь? Пиши, если что. А будешь в Москве, звони, не стесняйся, понял? Ночевать и прочее…
Шурик вяло удивился: больше тому, что Санька в такую рань одет, умыт, застегнут и причесан, меньше — его словам. Просто не вник в их смысл.
— Ладно, — сказал он, судорожно зевая. — Зря денежки потратишь. Вечно у тебя закидоны!
— Наплевать, — прошипел Санька.
Из-под лавки, на которой никто не спал, он выдернул свою сумку. Торопливо, не попадая ладонью в ладонь, пожал Шурику руку и выскочил, когда вагон уже качнулся и поплыл вперед сквозь густой и холодный предутренний туман. Кто-то заливисто засвистел, призывая к осторожности. Поезд стал набирать ход.
Шурик повозился, пытаясь одним мундиром укрыть сразу и голову, и ноги, и снова уснул. И видел сны — беспорядочные, но веселые.
Вася Танчик растолкал его, когда стало тепло и светло, а игроки снова сели за карты.
— «Чепешник» куда делся? — озабоченно спросил он.
Прозвище это Саня-«москвач» получил с легкой руки старшины Пригоды. Они служили еще по первому году, когда старшина однажды построил всю роту и, заложив руки за спину, начал прохаживаться вдоль строя.
— Р-рановато мы с вами в самоволки стали ходить, — нарочито негромко рассуждал он, временами упираясь глазами в Саньку. — Вы не думайте, что служба мед! Будем стараться, чтобы служба вам медом не казалась. А твое лично поведение мне, парень, ох, не нравится! — Старшина, прохаживаясь вдоль строя, но не упуская из виду Саньку, укоризненно покачал головой. — И сам ты мне, парень, не нравишься, хоть и столичный уроженец!
Строй, томясь, слушал старшину. То, что в строю разговаривать не положено, знали все — это записано в уставе. И пословицу «Служи по уставу — завоюешь честь и славу» тоже знали. Висел в казарме такой плакат.
— А я не новая сторублевая, чтоб нравиться всем подряд! — громко, быстро и весело брякнул Санька прямо из строя.
Наглость была неслыханная. Старшина оторопел. Видно, поэтому он и забыл наказать нахала, объявить ему еще одно взыскание — за разговорчики в строю.
— Ну, «чепешника» господь послал, — сказал он. — Давно у нас таких не было. Ох, давно!
После этого случая, который надолго запомнился всей роте, старшина начал звать Саньку «чепешником». Санька это звание с честью оправдал. Вася Танчик, который быстро понял службу, предсказывал ему дисбат, но все как-то обошлось.
— У меня счастливая звезда, — отвечал Санька.
И правда, на гауптвахте он побывал всего раза три, однажды в одиночке, хотя, по мнению Васи, заслуживал гораздо более строгих наказаний.
— Сошел наш «чепешник», — ответил Шурик, спросонья смутно вспоминая утро и то, как зяб и дрожал собачьей дрожью. — Он самолетом решил лететь, экономить время!
— Да? — ничуть не удивился Вася. — А адреса случаем не оставил?
— Как же! У меня есть, — зевнул Шурик. — И адрес, и телефон. Длинный — две буквы и пять цифр!
— Тетрадь он забыл, — сообщил Вася. — Ребята утром обнаружили. Хорошая тетрадочка! Жаль, исписана вся, живого места нету. Возьми — пошлешь. Или как знаешь…
