Старшина Пригода зазвал Шурика в каптерку, усадил на узел с грязным бельем и потребовал фотокарточку. Шурик, поколебавшись, дал. Старшина повертел ее так и эдак, прочел надпись на обороте, вздохнул и произнес приговор:
— Ничего, подходящая! Девушкой взял?
Шурик покраснел и не ответил.
Новый ротный, капитан Крухмалев, прибывший в часть совсем недавно, откуда-то издалека, остановил его вечером на плацу.
— Слышал я, женились вы, Алфеев? — спросил он, внимательно разглядывая Шурика. — Знаете, сержант, — продолжил он, получив невразумительный ответ, — брак, он как крепость в осаде: кто осаждает, рвется внутрь, а кто в осаде — наружу. Да, есть у арабов такая интересная пословица. А вообще-то женитьба дело стоящее, хорошее. Только вот… — Капитан задумался, глядя в землю. Потом очнулся, глянул мимо Шурика далекими глазами, поморщился и махнул рукой. — Ладно. Идите, Алфеев! Желаю вам…
А что именно желает ему капитан Крухмалев, Шурик так и не услышал.
Нечаянно встретившись с юным морячком глазами, Шурик украдкой подмигнул ему и показал оттопыренный большой палец. Морячок в ответ улыбнулся радостно и смущенно. «А и посмеются же над тобой, пацан», — сочувственно подумал Шурик, кивая морячку головой.
Первые недели после возвращения в часть ему тоже не давали проходу — подшучивали, подтрунивали. Особенно старался Саня-«москвач». Вася Танчик, заступаясь за Шурика, предсказывал ему:
— Сам ведь женишься, никуда тебе не деться!
Вася в течение нескольких лет имел отсрочку от призыва в армию. Как редкий специалист по монтажу чего-то важного, он не уточнял — чего. Когда это важное было смонтировано и сдано эксплуатационникам, Васю призвали, так что служил он не со своим годом и был в роте старше всех возрастом. Дома у него подрастала дочка, он очень по ней скучал и вел с женой обстоятельную переписку о детских болезнях.
— Ну, нет, — отвечал ему легкомысленный «москвач», — нет, милые дамы, мы очень упрямы!
— А что с тебя взять! — с добродушным смешком отмахивался от него Вася. — «Чепешник» и есть «чепешник».
А Шурик начал украдкой считать дни. Получалось, что служить ему еще год с «хвостиком». Даже если отбросить «хвостик», пренебречь им, то все равно оставался год. Целый год!
И вот этот год прошел, пролетел и «хвостик». Осталось полчаса. «Всего-навсего», — с удивлением подумал Шурик и, не удержавшись, радостно засмеялся. Наверное, это выглядело со стороны довольно глупо.
Приветственно помахав морячку, которому дослуживать еще предстояло, Шурик поднялся, подхватил чемодан и заспешил к трамвайной остановке. «Долго ему еще, — прыгали мысли в такт шагам, — они, морские, на год больше служат, а я… я — все! Полчаса, полчаса…»
…Новенький чешский трамвай, яркий, как детская игрушка, заскрежетав, повернул на другую улицу и, раскачиваясь на рессорах, помчался вдоль длинной стены хлебозавода. Шурик, который стоял на задней площадке, прильнул к стеклу, придерживая шатающийся чемодан ногою.
Они гуляли возле этой стены — мальчики отдельно, девочки отдельно. Вечера были прекрасны и похожи, как близнецы. Они пролетали быстро и незаметно. Украдкой отделялась парочка-другая. Уходили подпирать чей-нибудь глухой забор. Шептали что-то, целовались и, обалделые от счастья, расходились по домам, чтобы перед сном послушать родительскую воркотню, а утром проспать в школу или на работу.
Над воротами хлебозавода висели те же прямоугольные часы и, как и три года назад, показывали неправильное время.
От хлебозавода всегда вкусно пахло. Любопытный, поднявшись на цыпочки, мог сквозь мутное стекло, которое нельзя разбить, увидеть, как возле сложных, ходящих ходуном аппаратов мечутся распаренные женщины в белом. Это белое походило на обыкновенные бязевые кальсоны, но было короче.
Из ворот выглядывал бдительный вахтер в синей форме, и любопытный торопливо удалялся, чувствуя себя виноватым. Запахи сдобного теста и ванили долго преследовали его.
Шурик любил Нину с восьмого класса.
Она тоже гуляла по вечерам, окруженная тесной стайкой подружек. Шурик с друзьями ходил следом. Ему тоже очень хотелось уединяться с Ниной у чужих заборов и замирать, когда за забором вдруг недовольно заворчит собака, загремит цепь и чей-то сонный голос скажет с невидимого крыльца: «Кто там? Тихо, Шарик! Брысь! Покою от проклятых нету!»
Но Нина Шурика тогда не замечала. Она никого не замечала. Ходила, погруженная в себя, и загадочно улыбалась. И, видя эту ее улыбку, Шурик замирал и чувствовал себя мальчишкой…
От своей остановки, которая раньше звалась «Конечная», а теперь стала называться «Магазин», потому что трамвайные рельсы протянулись дальше, к новым кварталам, Шурик пошел медленно, с интересом оглядываясь и предвкушая радость встречи. До нее осталось совсем немного, с каждым шагом все меньше и меньше времени.
