Все, кроме него самого. И его сына. О том, что такие жили на этой земле, можно было узнать только с каменных плиток с их именами. Габриэла прислонилась лбом к холодному камню и разрыдалась.
"Джон… Прости меня, Джон, я всегда думала, что просто старалась быть тебе хорошей, послушной женой… А я ведь тебя любила, Джон! Любила, понимаешь? И так и не сказала тебе этого. А теперь тебя нет…"
Она провела руками по серым камням, словно лаская тех, кого никогда уже не коснётся. Перед её заплывшими от слёз глазами замелькали какие-то моменты их счастливой, как она теперь поняла, жизни:
…вот Джон сидит рядом с ней на палубе небольшого корабля с драконьей головой, рассказывая про то, как он сам попал в плен…
…вот он обнял её в зале, где пировали воины конунга и объявил во всеуслышание о том, что теперь она — его женщина…
…вот открылась дверь в доме Катлины, он вошел и сказал: "…наконец-то я тебя нашёл!"…
…Юджи засыпает у него на лошади и он осторожно, чтоб не разбудить, передаёт спящую малышку ей. Ночной луг пахнет свежестью, они едут в Уотерфолл… И ночи… их ночи… Сколько их было-то, за столько лет?
…Джон держит на руках крошечного младенца: "…мы теперь Тристан Сент-Джон Уотерфолл…
…Мама, папа, послушайте, я сам песню написал!..
"Джон… Тристан… Господи, почему ты отнял их у меня?! За что ты так строго караешь меня, Господи? Да, я совершила грех прелюбодеяния… Но неужто это та цена греха? Неужто люди не свершают более тяжких грехов, которые им потом запросто отпускают в твоих храмах, Господи?!.."
Вдруг сзади раздался тонкий срывающийся девичий голосок:
— Мама! Я вернулась!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Вдовствующая баронесса Габриэла Уотерфолл стояла на крыльце и смотрела вверх. Там, в ультрамариновом осеннем небе, сияло два желтых солнца: одно, как и положено, в зените, другое на самой вершине яблони. Все плоды были собраны и уложены в погреба и кладовые, а это висело на недосягаемой высоте и падать не собиралось. Геби потянулась вверх, но тут же жалобно охнула: спина болела, тело было уже не таким гибким, как раньше.
Раздался стук копыт. К крыльцу подлетел всадник на огромном коне. Если бы Габриэла не знала всадника, она бы испугалась. А так она молча ждала, пока всадник спешится и отдаст поводья подбежавшему с конюшни пареньку. Конюх был на голову выше всадника, но почтительно кивнул и увёл коня.
— Ты когда-нибудь себе голову свернёшь, если будешь носиться, как угорелая! — проворчала Габриэла.
— Ничего, ма. Тор послушный, как собака. Ты не представляешь себе, как мне его в монастыре не хватало! Я уж думала, он меня забудет. Нет, не забыл… Знаешь, иногда я жалею, что он не умеет говорить. Мне было бы куда интереснее поболтать с ним, чем с этими соседскими задаваками.
— И тем не менее, за одного из этих соседских задавак тебе придётся выйти замуж.
— Мам! Перестань! Стать рабой какого-нибудь богатого идиота, корчить из себя скромницу, "Да-а, мой господин! Как прика-ажет мой господин!", тьфу! Вышивать у камина и рожать по ребенку в год?! Нет уж, спасибо!
"Ну что ты будешь делать с этим парнем в юбке! Да и юбку-то на неё одеть — тоже проблема. В церковь ещё кое-как одевает, а в остальное время влезет в замшевые штаны и простую рубаху, лук за плечо, на коня и в лес. От темна до темна. Другие девушки сидят дома, учатся хозяйство вести, готовятся замуж выйти, а эта от замужества бежит, как чёрт от ладана, прости, Господи. И ведь пора уже… Так, что ли, в старых девах всю жизнь и проходит?"
Габриэла села на крыльцо.
— Будь он неладен, тот день, когда я разрешила Джону, упокой Господи его душу, научить тебя стрелять из лука и верхом ездить.
— Зато я стреляю получше тех сопляков, называющих себя мужчинами. Вот, смотри!
Юджиния достала лук, вытянула из колчана стрелу…
Вз-з-з-тук!
Стрела взвилась вверх, сбила яблоко и стала падать вниз вместе с ним. Юджи подошла к своему трофею, сняла яблоко, осторожно облизнула сок с острия стрелы, вытерла его о штаны и сунула стрелу обратно в колчан. Яблоко протянула матери.
— Ну, как?
Габриэла смотрела на дочь снизу вверх, словно видя кого-то другого. Стройная, затянутая в светло-коричневую замшу фигура с длинными волосами и луком в руках… Габриэла усмехнулась далёким воспоминаниям. Юджи села возле матери, ткнулась головой ей в плечо, как щенок, требующий ласки.
— Ага… Нашкодила и извиняешься… — притворяясь сердитой, проворчала Габриэла и погладила дочь по волосам. — Волосы надо с настоем ореха вымыть, за лето совсем выгорели…
Юджи покорно кивнула и посмотрела матери в глаза. Габриэла присмотрелась…
— Господи!!!
— Ма, ты чего? У меня что, гусеница на голове? Ма! Мам! Да что случилось-то?!
Но Габриэла, не отрываясь, смотрела на глаза дочери. Её невыразительные, серо-голубые глаза приобрели цвет незрелого яблока, а зрачки вытянулись в овал. Дрожащими руками Габриэла отвела прядь её волос за ухо и увидела то, что так боялась увидеть: верх ушной раковины начинал заостряться…
