Воспоминание о Первой Саре, с усилием поднимающейся по тем же ступенькам, заставило меня устыдиться. Я ненавидела мысль о том, что она была храбрее меня.
Мне всего лишь было нужно добраться до первой двери справа — маленькой комнатки с видом на лабиринт и реку. Она была бедно обставлена, стол, маленький шкафчик, стул, лампа. Я не знала, что я собиралась там найти. Может быть, дневники, которые рассказали бы мне о Маеве и таинственной маленькой девочке. Но на полках и в ящиках ничего не было.
В самом дальнем углу комнаты я обнаружила вторую дверь. Я так мало провела времени на третьем этаже, что никогда раньше ее не видела. Насколько я помнила.
Дверь открывалась на чердак через западное крыло. Маленькие окошки давали мне достаточно света, чтобы увидеть пространство, занятое коробками и старой мебелью покрытой таким толстым слоем пыли, что все очертания были размытыми, как будто пейзаж под снегом. У меня не было ни малейшего желания беспокоить эти остатки прошлого.
Я повернулась, чтобы закрыть дверь, когда сменилось освещение.
Я посмотрела назад и увидела девушку — другую Сару — не меня… рывшуюся в коробке с вещами, которые я опознала как старые картины моей мамы. Джексон тоже был там, наблюдал в свете лампы Фионы.
Первая Сара выглядела расстроенной, преданной. Я помнила это чувство и знала, откуда она. Я… она… никогда не знала, что мама была художником, потому что мама скрывала это.
А почему здесь Джексон? Что мы ищем? Сокровища?
Я закрыла двери.
Когда я выходила из кабинета Фионы, то за своей спиной услышала голос.
— Ты подсматриваешь?
Есть такой вид испуга, при котором ты подскакиваешь, от осознания того, что кто-то обращается к тебе в пустой комнате.
Я заставила себя развернуться. Как мошка на булавке.
Там сидела Фиона. Ей было где-то лет двадцать, ее русые волосы были коротко подстрижены, от концентрации, ласковые черты были слегка нахмурены. Она смотрела не на меня. На ее столе был ящик, она работала над тем, чтобы выжать что-то в углу ящика, на резных щелях, удерживающих края ящика вместе.
Я подошла ближе — настолько близко, что могла рассмотреть россыпь веснушек на ее щеках цвета слоновой кости. Потом она слепо посмотрела на меня. Я знала, что для нее я невидима. Она указала на конверт, который она укрепила в ящике.
— Ты видишь? — спросила она меня. Меня. Ту, которая, как она знала, должна прийти.
Я легонько вздохнула и моя прапрабабушка исчезла.
Механически двигаясь, я вытащила тот же самый ящик. Затем перевернула его. Конверт был все еще здесь, закрепленный там, где его оставили. Я надавила на дно ящика, чтобы высвободить его и потянула желтоватую бумагу.
В конверте была карточка с текстом, написанным от руки, витиеватым почерком моей прапрабабушки.
Я позволила им поверить, что они излечили меня своими таблетками, шоком и «анализами». Но я все еще знала правду. Вещи не те, какими они должны быть. Каким-то образом, девочка с ними связана, но мне никогда не удастся узнать, как именно. Я считаю, что моя бабушка удочерила ребенка смешанной расы и что она давным-давно пропала. Я буду искать до тех пор, пока не найду ее. Я оставлю для тебя ее историю, чтобы ты знала о ней. Чтобы ты могла все исправить.
Я положила карточку обратно с конверт. Затем спрятала его туда, где он лежал. Вернула ящик на место. Закрыла дверь комнаты.
На площадке второго этажа я увидела ее. Она смотрела прямо на окно, из которого я выглядывала. Она стояла у входа в лабиринт, она была одета как всегда в летней одежде. Эмбер.
Я повернулась и побежала вниз, к гардеробу на первом этаже, и надела ботинки и пальто.
Лабиринт в виде живой изгороди в Доме Эмбер сам по себе был достопримечательностью. По всему континенту в Северной Америке было только четыре подобных лабиринта. Наш был маленьким по сравнению с остальными, но он был искусно сделан и относительно древний. Маме не слишком нравилось, когда мы с Джексоном играли там, когда были маленькими, но это нас никогда не останавливало. Место предоставляло нам невероятную комбинацию солнечного света и тайны.
