Она опустилась первой – грациозно, но немного боком – на высокий стул, и юбка очень естественно опустилась на пол волнообразным полукругом. Искусство быть женственной было так свойственно ей, что она бессознательно принимала самые изящные позы.
Питт сел напротив.
– Буду очень признателен вам, если вы расскажете мне абсолютно все, что помните о том дне, когда умер ваш муж.
– Снова?
– Если будете так любезны. Может быть, теперь, некоторое время спустя, вы вспомните что-нибудь новое, или же я могу заметить какой-то новый нюанс, которого не почувствовал прежде.
– Ну, если вы полагаете, что это может помочь… – подчинилась Джунипер. Если она и чувствовала беспокойство, то это было незаметно, и Томас стал пристально вглядываться в ее гладкое лицо, ища в нем что-то особенное, помимо печали и боли, которую несли с собой ее воспоминания.
И снова, подробность за подробностью, она рассказывала ему то, о чем говорила в первый раз. Вот они встали, позавтракали. Стаффорд провел некоторое время в кабинете, разбирая письма. Потом пришла Тамар Маколи. Повышенные голоса, не сердитые, но громкие, полные обуревавшими их чувствами. Затем она ушла, и очень вскоре Стаффорд тоже ушел, сказав, что снова желает опросить нескольких людей, причастных к делу об убийстве на Фэрриерс-лейн. После того как он вернулся, Джунипер не видела его до вечера. Он был очень задумчив, занят своими мыслями и отвечал на вопросы коротко, но о своих визитах ничего ей не рассказал.
Они вместе пообедали – еду им подавали одну и ту же и с одного подноса, – затем переоделись и уехали в театр.
Во время перерыва Стаффорд извинился и ушел в курительную, вернувшись перед самым началом второго акта. О том, что последовало далее, Питт знает так же хорошо, как сама Джунипер.
– Убийца, конечно, один из тех, кто был связан с делом о Фэрриерс-лейн, мистер Питт? – спросила она, нахмурясь. – Мне отвратительно обвинять кого-то, но в данном случае это кажется неизбежным. Бедный Сэмюэл что-то обнаружил – не знаю, понятия не имею что, – и когда те люди это поняли, они… они убили его. Как может быть иначе?
– Все, что я способен был выяснить, указывает на то, что приговор по тому делу был совершенно справедлив, – ответил Питт. – Возможно, следствие было проведено несколько поспешно, и, несомненно, вокруг дела бушевали нешуточные страсти, но тем не менее приговор верен.
Впервые за все время разговора в темных глазах Джунипер вспыхнула искра беспокойства.
– Значит, Сэмюэл нашел что-то, какой-то факт, до того совершенно неизвестный и глубоко потаенный. В конце концов, на обнаружение этого факта он затратил много лет… Ведь тогда это оказалось непосильно даже Апелляционному суду. И неудивительно, что вы не могли обнаружить этот факт за столь короткое время.
– Но если он был уверен в том, что нашел что-то новое, неизвестное, миссис Стаффорд, неужели он не захотел бы рассказать об этом кому-нибудь? – спросил Питт, перехватив ее взгляд. – Возможностей для этого у него было более чем достаточно. В тот же день он виделся один на один с судьей Ливси и ничего ему не сказал.
Миссис Стаффорд опять слегка покраснела, вернее, порозовела.
– Он разговаривал об этом и с мистером Прайсом.
– Мистер Прайс тоже это подтверждает.
Она глубоко вздохнула, словно что-то хотела сказать, но потом передумала и посмотрела на руки, лежащие на коленях, а потом снова на Питта.
– Но, возможно, судья Ливси лжет… – Голос у нее был хриплый, лицо покраснело уже окончательно.
– Но зачем бы ему это делать? – бесстрастно полюбопытствовал Питт.
– Потому что неверное решение Апелляционного суда стало бы серьезным ударом по его репутации. – Теперь она говорила быстро, сбивчиво, словно язык ее не слушался. – Это было очень нехорошее дело. Судья Ливси очень многое приобрел, заметно продвинулся по службе, укрепил свою репутацию в глазах общественного мнения. Все восхищались его чувством собственного достоинства, быстротой и точностью его решений. Люди чувствовали себя в большей безопасности, просто находясь в его присутствии. Извините, инспектор, но вы не понимаете, что это значит для члена Апелляционного суда – снова вернуться к делу, чтобы еще раз убедиться в справедливости вынесенного вердикта. Ему пришлось бы признать допущенную ошибку и то, что он не до конца вскрыл все обстоятельства и факты дела или – а это гораздо хуже – что его собственное представление о фактах было несовершенно, неполно и в результате привело к ужасающей несправедливости. Сомневаюсь, что последовало бы какое-нибудь официальное осуждение его действий, и вряд ли это бы что-нибудь изменило в его положении. Но это означало бы утрату доброго имени и незапятнанной репутации, утрату веры в самого себя и свою непогрешимость, что было бы равносильно краху. Его суждения уже никогда не ценились бы как раньше, и даже прежние победы потеряли бы свой вес.
