– Патологоанатом Хамберт Ярдли, очень надежный и ответственный человек – вы, разумеется, знаете его, – по-видимому, изменил свое первоначальное мнение о том, каким оружием была нанесена смертельная рана. А это на него не похоже. Но, возможно, ужасный характер преступления – а оно было чрезвычайно скверное и страшное, как вам известно, – послужил причиной того, что он утратил свою обычную проницательность. – Джеймс откинулся на спинку кресла и слегка поморщился. – Это был вызов обществу, причем необычный. Жертву не только убили, но и распяли. Газеты пестрели огромными заголовками. Пробудились самые низменные и дикие страсти. В некоторых районах произошли антиеврейские выступления. Врывались в закладные лавки и громили их. Люди, известные как евреи, подвергались нападениям на улицах. То было вопиющее безобразие. – Он с горечью улыбнулся. – Я сам несколько пострадал из-за того, что стал защитником еврея. Меня подвергли довольно дорого обошедшейся и очень неприятной атаке гнилыми фруктами и яйцами, когда я проходил через Ковентгарденский рынок. Спасибо, что это была не тухлая рыба.
Питт подавил улыбку. Не однажды он бывал на рыбном рынке.
– А вам никогда не приходило в голову, мистер Джеймс, что Годмен, возможно, не виноват?
– Я исходил в своей защите из предположения, что он может быть невиновен. Такова моя обязанность в суде. Мой долг. Но это не одно и то же. Мои собственные суждения не имеют значения, – он серьезно взглянул на Питта. – Для того чтобы защитить его, я сделал все возможное. Я не верю, что во всей Англии нашелся бы адвокат, которому удалось бы добиться его оправдания. Улики были убойные. Его действительно видели меньше чем в полумиле от места преступления, в то самое время, и те, кто видел, опознали его по внешнему виду. Затем было еще свидетельство уличного мальчишки, который передал его устное сообщение Блейну, что и заставило того пойти по Фэрриерс-лейн. Еще были праздношатающиеся, которые видели, как он уходит, запятнанный кровью.
– А мальчик опознал его? – быстро спросил Питт. – Я предполагал, что он был в этом не совсем уверен.
Джеймс задумчиво сморщил губы.
– Полагаю, с некоторой натяжкой, но все же можно говорить, что признал. А если сделать еще большую натяжку, то можно было положиться и на показания бродяг. Конечно, они, говоря фигурально, могли и преувеличить насчет пятен крови. Трудно знать наверняка,
– Но в его вине вы не сомневаетесь, – настаивал Питт.
Джеймс нахмурился.
– Вы так говорите, будто сами в этом сомневаетесь. Вы что-нибудь нашли, неизвестное для нас в то время?
Интересен был выбор слов. Джеймс так построил фразу, что было невозможно заподозрить его в допущении ошибки. И очень незаметно, словно намеком, он хотел защитить себя от обвинения в небрежности.
– Нет, – осторожно ответил Питт. – Не то чтобы я сомневался, но, по-моему, после нашего с ним разговора Патерсон мог пересмотреть свои действия во время расследования пятилетней давности и в процессе проверки обнаружил нечто новое или же осознал возможность иной интерпретации того, что он знал раньше. Его письмо к Ливси говорит о том…
– Письмо к Ливси? – очень удивился и даже испугался Джеймс, внезапно оцепенев и понизив голос. – Судье Игнациусу Ливси?
– Да. Разве я не упомянул об этом? – притворился Питт. – Извините. Да, прежде чем его убили, повесив на крючке для люстры. – Джеймс сморщился от все возрастающей тревоги. – Прежде чем его убили, – продолжал Томас, – он послал письмо судье Ливси, в котором сообщил, что узнал ужасающую новость, о чем немедленно должен ему сообщить. Именно бедняга Ливси и обнаружил его в петле на следующее утро. К несчастью, он не мог прийти к нему накануне вечером.
Несколько минут Джеймс молчал. Лицо у него было серьезно и мрачно. Наконец он, видимо, что-то решил.
– Вы мне об этом не рассказывали. А это очень неприятным образом усложняет все дело… – Он слегка покачал головой. – Боюсь, я не в состоянии придумать, чем хоть в малейшей степени вам помочь.
– А с вами ни Патерсон, ни судья Стаффорд не сообщались по тому делу?
