Невидимый Саратов полностью

Дочка, как заверяла трава, говорила с цыганами, или, как их называют в городке, цыганинами. Получила от них какой-то подарок, благодарность. Дар этот – волшебный, и предназначался только девочке, чтобы исполнить ее желание на срок до заката солнца.

– Предназначался, – рассуждал Саратов вслух, – и вот я здесь.

Зеленое Братство сочувствующе вздохнуло: выходит, цыганский подарок попал к Саратову, а этого не должно было произойти.

– Скажи, ты что, правда хотел превратиться в заколку? Ты дурак?

– Да не хотел я. Точнее как. Короче. Кажется, понятно.

Пришлось объяснить траве: есть такие штучки для волос, называются невидимками, потому что их в волосах почти не видно. Но Саратов не загадывал желание, просто сказал сгоряча. Даже не сказал, а подумал перед сном, что хочет стать невидимкой. Тем, кого не видят. Кто может, как призрак, везде ходить. Всё видеть, всё слышать. Наверное, очень искренне подумал. Вот и получил что хотел, только в другом смысле.

Саратов вспоминал ночное лежание на постели, рассматривание фотографии с женой и навязчивое желание следить за ней весь день. Как хотелось бы превратиться в невидимку, и пойти следом за своей женщиной, и узнать, куда она идет, к кому спешит, что там за жизнь такая интересная, где она пропадает, почему себя так ведет.

А если опасения окажутся правдой, то лучше уж в этот момент быть бестелесным ничем, воздухом, Патриком Суэйзи из фильма «Привидение», и просто уйти, исчезнуть, как исчезает пар, как растворяются облака, как пропадают люди.

О, надо быть осторожнее со словами и желаниями – бесят подобные фразы, а ведь и правда надо.

Однако и в цыганское колдовство может закрасться ошибочка. Пылинка в механизме. Баг в системе. Вот ты хотел побыть в шкуре невидимки, а затем раз – и стал заколкой-невидимкой. Как будто хитрый демон букв обманул тебя, устроил игру слов. Его свободный дух витает теперь где хочет, а ты валяешься в траве на улице Чернышевского никому не заметной мелочью.

Спасибо, господи, съел пирожок.

Днесь и вовеки, аще услышишь глас мой, отец небесный, не открой передо мной дверей черной пирожковой и упаси от скитальцев вечных, дары приносящих.

Хотелось закрыть глаза от солнца, но у заколки не бывает глаз.

От необъятного неба кружилась голова. Хотя какая голова? Ни рук, ни ног, ничего теперь нет у Володи Саратова. Он – мусор в траве. Найдут, не найдут, черт его знает. А если и найдут, то что?

Поможет ли трава? Хоть бы помогла.

– Я служу Аполлону, – скомандовал желтоволосый одуванчик, – он на каждом шагу призывает меня цветом лета.

Трава собралась, сгустилась, сомкнулась вокруг Саратова, резко выгнулась вверх, как кошка выгибает спину, и выбросила заколку-невидимку на тротуар.

Оля! Мне снилось, что мы на берегу Томского моря.

Ветер, волны, никого нет кругом. Ты разбегаешься, делаешь сальто. Точнее, разбегаешься по песку, встаешь на руки и пытаешься как бы перевернуться, стоя на руках, и такие у тебя красивые тонкие пальцы, и такое нежное купальное маленькое голубое белье. А у меня нет фотоаппарата, и я просто глазами снимаю, и ты пытаешься перекинуться через себя – ать, ать – и не можешь. Чайки горланят, пахнет сырой рыбой, вода прохладная, приятная.

И ты хохочешь, падаешь, плюешься, песок в рот попал, и я скидываю с себя плед, укрываю тебя, смеюсь и чувствую – зябко, холодно, а между ног у меня болтается запятая, смешной корешок, и я смеюсь: «аха-ха-ха», «аха-ха-ха», мы оба такие холодные, как бы согреться, и заходим в воду, а она теплая.

Ты ко мне прижимаешься, дрожишь вся, и я говорю: «Стой, разве бывает Томское море?» А ты выбегаешь на берег, кричишь, смеешься: «Подожди, давай я еще раз! Сальто! Смотри!»

А потом не помню, проснулся.

Володя С.

С утра на скорой только и шептались что о вчерашнем корпоративе и – вполголоса – о Саратове и Калитеевском.

– А мы что? А мы ничего, – говорили шушукающиеся коллеги, видя тяжелый взгляд Оли. – Мы так, о своем.

Разговор с Антоном Константиновичем вышел скомканным, невнятным, и всё же поговорить получилось.