– С ума сойти! – выдохнул Саратов. – Говорящие ботинки.
– Говорящая трава! – возмутился первый голосок. – Надо же, какая новость. Сенсация! Смотри не проворонь, всем расскажи. Ха-ха.
Саратов бросился объяснять, что он не трава, что ему нужно отсюда выбраться, что ему нужна помощь, но человек уже поднялся, отряхнулся и зашагал дальше.
– Четыре тыщи… забыл, – сказал первый голосок. – Сколько было?
– А я тебе говорил, – скрипнул второй. – Я правый, и я всегда прав.
Мужчина в наушниках удалялся, Саратов кричал вслед, но слышал только удаляющееся «… тыщи…сят…ва…ыщи…сят…ри…щи…сят». И потом – ничего больше.
– Охуительно-восхитительно, – произнесла заколка, и ее, казалось, никто не слышал, никто из тех, кто мог бы помочь. – Я ку-ку, приехал. Прекрасный день, чтобы сойти с ума. Красота. Вот как оно, значит, происходит. Замечательно, просто супер. Спасибо, жизнь, спасибо всем. У-у-ух, блять, дайте деду таблеток. Что за ебатория вообще? Почему именно сейчас вот, а?
Саратов стал ждать прохожих в надежде, что если не ботинки, то что-то еще его услышит.
Рядом кто-то простонал – жалобно, по-старчески:
– Как чешется спина, как чешется, охх.
Это стонал камень, вросший в землю: огромный скошенный валун для Саратова и маленький камушек для большого мира.
– Почеши мне спину, – попросил камень, – умоляю. Вот там наверху, видишь? Вот здесь.
– Охренеть, – ответила заколка, – ну это просто охренеть.
– Да, очень чешется, – повторил камень. – Знаешь, как хочется потереться спиной? Я бы встал и пошел вон к тому дому, и об угол, об угол, ох, такой шершавый, спиной вот так, вверх, вниз, вверх, вниз, чтобы крошка сыпалась, и прижаться, и чесать, ох как хорошо. Ох мама. Ох земля. Мне бы только встать. Только встать бы чуть-чуть. Перевернуться хотя бы. Может, наступит кто, так чешется.
Глядя в сторону камня, Саратов взялся придумывать, как помочь и что ответить, но его отвлек шорох и шевеление вокруг.
– Чувствую, – сказала одна из травинок, – живой дух. Оно живое и думает.
– Кто ты? – спросила травинка сверху. – Назовись по имени.
Саратов молчал: что еще выпадет из колоды этого дикого дня, какие фокусы, какая масть? Говорящая тумбочка, беседа с четками, сапоги-скороходы. Теперь под ним и над ним разговаривает трава. Голову кружило на ржавой карусели. Нужно что-то делать.
Саратов ответил:
– А вы кто? Назовите сначала вы свое имя.
– У нас много имен. Мы – трава. Мы – мятлик, райграс, овсяница, одуванчики. И мы же…
Трава затихла и тут же подхватила хором:
– Великое! Зеленое! Братство!
Саратов подождал, пока стебельки, воодушевленные возгласом, успокоятся.
– Братство газонов?
– И газонов тоже. Разбудите одуванчика! Пусть прочтет наш манифест.
Травинки дрогнули, толкая долговязого чтеца с желтой шевелюрой: «Давай! Читай!»
– Мы… – Одуванчик извинился, начал заново: – Мы великое воинство и мирное царство. Мы сражаемся без боя. Наши завоевания не приносят горя, но радуют глаз. Наши земли простираются по всей земле, во множестве городов и у множества дорог между городами. Наша территория огромна и соседствует с бесчисленными землями.
– Бесчисленными, – поддержала трава. – Продолжай!
«Великое Зеленое Братство существует множество веков. В отличие от людей, у них нет кого-то главного. Они все вместе – и есть главное.
Существование Братства строится на нескольких столпах травяной философии. Одним из них является принцип тихого сосуществования с голиафами – людьми. Трава создает некоторый порядок в хаосе, иногда кормит животных, и, в конце концов, многие голиафы довольствуются тем, что на Великое Зеленое Братство просто приятно смотреть. Даже придуманы законы: в определенных местах по ней нельзя ходить! А если и ходят, Зеленое Братство всё равно противостоит натиску: бывает, пробегутся по травинкам огромные ноги, выжжет черный путь Тропинка Смерти, а Братство всё равно возрождается.
Питая друг друга под землей, они делятся водой, силами, помощью. Трава вырастает и выпрямляется снова. Иногда земли Великого Зеленого Братства захватывают, но оно никогда не мстит.
Есть у Братства и свои горести.
Несмотря на сложившийся принцип сосуществования, с небес голиафов часто падают метеориты окурков и кислотные дожди плевков. Претерпевая испытания, травинки не творят ответного зла.
Во-первых, потому что сострадают голиафам, зверям и птицам, как сострадают и каждой букашке, каждому червяку, слизню, жуку и всем, кто приходит съедать Зеленых Братьев.
Во-вторых, у травы есть память корней, память земли, чувство друг друга, которое не ограничивается никакими законами и предписаниями и существует почти по всей планете, по крайней мере там, где травинки могут жить. Все они знают, что были когда-то и будут, и даже если не помнят, им подсказывают, им напоминают, им сообщают. Глубоко под землей, в содружестве с Грибницей Мудрых и Древним Лесом, они могут многое узнавать».
– Я устал, – выдохнул одуванчик. – Может, достаточно для знакомства? Или надо еще спеть гимн? Может быть, велеть седлать боевых светлячков?
Трава пригнулась, ожидая, засмеется ли чужеземец.
