Через несколько дней Катя перед началом уроков встретилась за школой с подругами, теми самыми, из раздевалки. Собирались обсудить случай со Старухой и как себя вести дальше. Разговор не пошел, говорить оказалось не о чем, и это изначально было понятно. Всем, кроме старшеклассниковской зазнобы, которая «снимала» в раздевалке. Она предложила план действий: сокрушительный блицкриг, уже по-настоящему. План звучал отвратительно.
Катя выслушала подругу, неожиданно толкнула ее и свирепо прижала к стене:
– Мы так не договаривались.
– Воу, воу, воу. – Третья подельница отошла на безопасное расстояние. – Полегче.
Подруга, прижатая к стене, извернулась, высвободилась и, не раздумывая, всадила Кате по лицу сжатым кулачком.
Подруги похватали рюкзаки и поспешили прочь:
– Сама всё затеяла, сама и разбирайся. Дура.
Катя отдышалась. С разбитой губой идти на урок не хотелось.
Плюнув – всё равно оценки отличные, – Катя решила прогулять учебу и пошла домой долгим обходным путем, через Октябрьскую улицу, вдоль оврагов.
Там ей повстречались бродячие собаки, странный мальчик, не менее странные цыганины. Угощение от цыганской женщины.
«Нет, ну ребенка-то я, может, и правда спасла, – думала она теперь, – но можно же было просто сказать спасибо, что еще взять с бродяг. Так нет же, отблагодарили, подарок дали.
Подарок! Ох».
Ох как хорошо, как хорошо. Там же что-то они говорили про желание. А вдруг сработает? Должно сработать. Больше нет вариантов. Оно просто обязано сработать.
Катя побежала на кухню.
Пустая тарелка молчала мертвой белизной.
«Не может быть. Так, спокойно, спокойно. Значит, мама убрала, чтобы не засохло. Нет, не убрала, она же на работе. Папа убрал? Так, хорошо, посмотрим здесь. Пусто. Тогда здесь. Тоже пусто. Ну ничего, ничего, спокойно, главное, спокойно, щас найду. Щас я всё найду. Всё будет хорошо. Ничего не случится, всё будет хорошо. Так. Ну, наверное, в холодильнике. Да ну камон, вы шутите? Где. Где, где, где?»
А не было нигде.
Переворачивая кухню вверх дном, Катя с каждым движением, с каждым рывком всё больше верила, что цыганины сказали правду.
«Надо было сразу съесть, вот почему пропал. А с чем он хоть был-то? Да блин, какая разница».
Посреди развороченной кухни обиженно лежало пластиковое ведро, высунув черный язык пакета, – пришлось проверить даже мусорку.
«Если они дали пирожок мне, значит, есть еще. Последний бы не отдали. Так, бегом. Втопила, втопила, втопила!»
Катя мчалась по улице, неслась изо всех сил, перепрыгивая лужи и камни и ругая себя, что не может бежать еще быстрее. Вспомнилась детская игра: она прячется в шкафу, прислушивается к шагам в комнате. Издалека доносится до шкафа взволнованный голосок: «Топор, топор, сиди как вор!» Найдут, не найдут? Шаги приближаются. Найдут. Она прячется в ворохе одежды, висящей на вешалках. Черт, могут увидеть ноги. Тихо стягивает с вешалки то ли плащ, то ли куртку, нащупывает что-то вроде кардигана, укрывает себя. Шаги удаляются, и тут же из другой комнаты раздается звонкий крик: «Пила, пила, лети как стрела!» Катя вылезает из деревянной темницы и летит.
Почему сейчас не получается как стрела? Надо бежать быстрее.
Она останавливается, чтобы отдышаться. Навстречу идет соседка:
– Катюш? Опаздываешь куда?
Но слышится:
– Катя, где одноклассница твоя, Женя?
Испуганно поздоровавшись и ничего не объясняя, дочка Саратовых бежит дальше.
Шатаются и скачут дома, повороты, заборы.
Бежать, бежать, бежать.
«Я же не хотела, я же не хотела», – повторяет Катя и сдерживает подступающие слезы. Это похоже на чувство тошноты и потери заземления, пережитое, когда она напилась вина с подругой и решила потом, что никогда больше не будет пить спиртное. Слова «я же не хотела» скачут внутри, кувыркаются во рту, стучат в висках и в шее, с каждым прыжком меняя буквы, стирая окончания слов: «ж не хтела», «ж нь тела», и потом от них остается только «тела».
Катя на бегу представляет, как ее родителям показывают лист бумаги, это заключение полицейских, или врачей, или судмедэксперта, или это заметка в газете про самоубийство школьницы, и все буквы там размазаны, видно только слово «тело» и продолжение вроде «тело было найдено в комнате».
Катя останавливается, кубарем валится в траву. Поднимается, садится, озирается по сторонам.
Асфальт встает дыбом, трескается, ломается на куски, парит в воздухе и превращается в голема, который спрашивает:
– Катя, где одноклассница твоя, Женя?
Голем испаряется, его место занимают дома, напирающие со всех сторон. В домах люди, незнакомые и знакомые, и все спрашивают, толкаясь, высовываясь в форточку:
– Катя, где одноклассница твоя, Женя?
Дома исчезают, и Катя бежит дальше, к месту, где повстречала цыганинов.
Серые пятна снега, не растаявшего в тени, вырастают в уродливых снеговиков:
– Катя, где одноклассница твоя, Женя?
Надо отдышаться, нет сил. Пахнет весной, но какой в этом толк. Воздух приятный, и оттого невыносимо опасный, тяжелый. Приятный для всех, но уже не для Кати. Приятный для всех, кто не сделал ничего плохого и легко дышит.
«А ты сделала. Но ты же не хотела? Не хотела, но сделала».
