«Я же не хотела».
«Тело».
«Тело».
Мир катится в тартарары. Кажется, что вокруг женская колония для несовершеннолетних. Грязные нары, мужиковатые зэчки. Заточки. Серая каша. Гнилые зубы. Перечеркнутая жизнь. Беспросветная тяжесть вины, холмик на могилке, неслучившаяся жизнь. Которую ты не хотела обрывать, но оборвала.
«Чего же ты хотела?»
Вопросы, големы и призраки исчезают: возле Кати останавливается знакомая машина.
Это дядя Серёжа, друг отца.
Из машины играет ритмичная музыка, звучат слова: «Не остаться в этой траве, не остаться в этой траве. Пожелай мне-еее-ее у-у…»
Сергей выключает песню, весело спрашивает:
– Катюха, пикник на обочине?
– О, привет, – Катя машет рукой, – здрасьте!
– А когда не здрасьте?
Катя встает, отряхивается:
– На пробежку вышла. Побегала вот, отдыхаю.
Сергей молчит.
– Ну я побегу дальше.
– Быстрее, выше, сильнее, – говорит Заруцкий. – А чё, удобно в пухане бегать? Или тренды такие в тиктоках?
Огонь непростительной ошибки вспыхивает у Кати на лице.
«Пуховик, ну зачем я надела пуховик? Ладно, первое что увидела, то и надела».
– А я к зиме готовлюсь, зимой буду по-серьезному бегать, марафоны там.
– Марафоны.
– Ага.
– Ну беги, Форест, беги. Не, вообще молодец. Спорт – это зызнь.
– Ага.
– Смотри не запрей в пухане!
– Да я уже домой щас.
– А когда не домой. Давай довезу. Батя дома?
– А, да не, я тут еще прогуляюсь. Нормально всё.
– Как знаешь.
Снова включилась музыка, Заруцкий посигналил и поехал дальше.
«Так, допустим, – над Катей наклонился воображаемый полицейский, – гражданин Заруцкий посигналил и поехал дальше. Потом что было?»
У воображаемого полицейского звонит телефон: «Слушаю. Да. Умерла, не приходя в себя? Ясно. Да, приезжайте». Воображаемое заявление сминается в руках полицейского в комок. «Нам нужно поговорить с твоими родителями», – говорит человек в форме. Под прокуренным потолком, из которого растет одинокий цветок лампочки, сгущаются тучи, и в их беременных животах просыпается электричество. «Так всё-таки, что дальше?» – спрашивает воображаемый полицейский, остановившись в дверях.
Дальше Катя добежала до улицы, огибающей кладбище.
Здесь? Да, вот здесь. Вот те самые кусты. Тут был ребенок, собаки.
Может, здесь у цыган где-то и табор разбит?
Огляделась, походила кругом – ничего похожего. Овраг, мусор и белеющие пакеты, ссыпанные вниз и застывшие в снегу, похожем на глазурь на подгоревшем куличе.
Тревога распирала изнутри, мертвой музыкой этой тревоги дирижировали чахлые грязные су-гробики. Под каждым мерещилась отвратительная грязь с уликами, животными и людскими.
На уроке литературы однажды было такое задание: расскажите о запахе весны. Говорили, поднимая руку, о подснежниках, о цветах. Отвечали в основном девочки. Пацаны, когда их поднимали, еле-еле собирали слова в предложение. Когда спросили Катю, она, как и пацаны, не смогла объяснить, какой он для нее, запах весны. Но ей было что сказать. Весна для Кати – если не считать тот период, когда всё уже растаяло, высохло, согрелось и зацвело, – была временем тревожным, сомнительным, скуляще-сиротским. С конца февраля до начала апреля она чувствовала в себе такое, как если из свитера вытягивают за петельку толстую нитку и тянут, распутывая, узел за узлом, пока от свитера совсем ничего не останется. А без него – зябко и неуютно. Скорее бы уже тепло, настоящее тепло, летнее, тогда свитер вырастет заново. А пока вокруг слякоть, поганые овраги, засранные пустыри, неухоженность и тоска.
С такой же тоской Катя, не найдя колдовских цыганинов, стояла у края оврага и смотрела вниз. Часто, проходя этой дорогой, она представляла, что на дне оврага между кустами и кучей мусора лежит мертвая проститутка. Потемневшая кожа, порванные колготки, поломанные ногти на скрюченных пальцах. Из приоткрытого рта вылетает жужжащая муха, и облака, отражаясь, проплывают в глазах – правый налит красным, и издалека кажется, что глаза нет.
Катя представила, как спускается вниз, осторожно, держась за ветки, ступая бочком, как по зимней горке, подходит к мертвой проститутке и спрашивает, не видела ли та, куда пошли цыганины. Мертвая проститутка говорит, что видела, но расскажет, только если Катя ей свою куртку отдаст, а то что-то холодно. «Вот, берите», – говорит Катя, снимая одежду, не замечая сырого ветра. «Не дотянусь, – говорит мертвая проститутка, – ты меня укрой сама, а то я встать не могу».
Катя подходит ближе, прикрывая нос, стараясь не дышать. Смотрит и видит, что на земле перед ней – разорванный мешок с мусором, а над мешком кусок старого линолеума, и вместе они складывают изгибы, похожие на силуэт человека, лежащего навзничь.
Просто мусор. Нет в овраге никакой мертвой проститутки. И ничего она не скажет. И оттого еще непонятнее, куда идти дальше, что делать, как быть.
Телефон лежал в руке тяжело и в то же время издевательски легко. Тяжело, потому что в нем было немыслимого ужаса сообщение, необратимое, непоправимое. И легко, потому что телефон теперь будто бы жил новую отдельную жизнь, спокойную и тихую, где он не причинил никому вреда и никого не довел до самоубийства.
