Катя отвернулась и пошла по коридору, чувствуя за спиной тяжелый взгляд. Там, в диспетчерской, за стеклянным окошком, увешанным объявлениями, стояла огромная гусеница. Неповоротливая тварь смотрела через очки диспетчерши, сползающие по круглой морде вниз, к коричневым жвалам, мокрым от слюны. Белый халат треснул по швам от складок толстого тела, на котором в два длинных ряда копошились маленькие ладошки, сжимающие и разжимающие пальцы.
Гусеница, покачиваясь, наклонилась к столу, просунула голову в окошко, протолкнула часть туловища и стала спускаться вниз по стене, пока не вылезла полностью. Примеряясь к шагам Кати, она тихо поползла вперед, не моргая черными глазами, быстро-быстро перебирая пальцами по дощатому полу.
– Убийца, – прошептала тварь, – я сожру твое лицо, а потом залезу под ребра.
Видишь эту дверь прямо перед тобой? Где листок А4 с надписью «Туалет не работает». Хочешь, расскажу секретик? Это для всех туалет не работает. А для меня работает. У меня ключик есть. Я туда хожу. Все думают, что унитаз не сливает. Бачок давно пустой. Весь такой ржавый. А он сливает. Надо просто палочку приподнять и нажать сбоку, тогда вода наберется. Сейчас ты откроешь эту дверь, войдешь туда, а потом заползу я. И закрою дверь на ключик. Места там настолько мало, что тебе некуда будет спрятаться. Ты даже не успеешь закричать. Я сожру твой язык. За то, что ты сделала, и за то, что ты говорила. А потом за несколько дней и тебя сожру. А из твоей одежды сделаю себе кокон и окуклюсь в нем. Пока все будут бегать туда-сюда: куда Тамара Евгеньевна пропала? Наш любимый дис-пет-чер-р-р-р-р. Наша Тамарочка. А как же мы без Тамарочки теперь? А никто не видел Тамарочку? А Тамарочка в туалетике. На котором листочек А4 с буковками. И все мимо него ходят, и никто не знает, что я там, за дверью, сплю в мясистом коконе, обожралась и набираю силу. А потом я вырасту в кого надо, выломаю эту дверь, вылезу в окно и полечу высоко и буду всем кричать, что ты – убийца.
С улицы послышались приближающиеся шаги и голоса.
Гусеница завизжала, быстро развернулась и поползла обратно, перебирая пальцами.
Дверь открылась, вошла Валя-репликант. Следом – мама. Она что-то сказала диспетчеру – добродушная женщина сидела на своем месте – и пошла к лестнице. У первой ступеньки бегло глянула в коридор, шагнула вперед, остановилась и посмотрела в коридор снова.
– Катя? – Оля побежала навстречу дочери. – Ты как здесь? Почему? Всё нормально? Что-то ты бледная. Хорошо себя чувствуешь?
Всю дорогу до станции Катя произносила то вслух, то про себя, что она скажет матери. Как объяснит, какими словами. С чего начнет. Чем продолжит. Как во всём признается. И наконец, всё рассказав, спросит главное: что теперь делать. И что будет с Женей. И как вообще жить дальше, когда такое случилось.
Фразы, тщательно подобранные, крутились во рту, слетали с языка, вертелись в голове, бились в черепную коробку и медленно отскакивали обратно, как 3D-заставка на старом папином компьютере.
Слова то собирались воедино, то убегали врассыпную. Возвращались снова: нескладные, глупые, недостаточные для того, чтобы мама всё поняла. И всё-таки выстроились в правильном порядке, запомнились и прилипли к нёбу, как крошки горькой таблетки. Неприятно, но надо. Противно, но придется.
И когда эти слова были так нужны – вот ты, вот мама, говори же! – они пропали, потерялись: вместо них вырвался поток торопливых, спотыкающихся признаний, навзрыд сжимающих горло.
Катя рассказала всё как есть. Что это она назвала девочку Старухой, что это она с подругами придумала сценарий, что это с ее подачи Женя стала бояться одноклассников и, в конце концов, это она предложила разыграть комедию в раздевалке. Но там ничего такого не было! Мама, ничего не было, мы не снимали! Мы просто держали телефон. А видео не снимали, никто его не видел, никто им не делился, это прикол ради прикола, я понимаю, что так нельзя, я просто тогда не понимала, я не знаю, зачем я это сделала, мама, прости меня, пожалуйста, мама, я не знала, я не хотела, я честно не хотела, чтобы всё так получилось.
И рассказала про цыганинов. Про ребенка и бродячих собак. Про подарок. Про исполнение желания. Про то, что пирожок пропал. А она его хотела найти. Хотела найти цыганинов. На кладбище ходила. Даже к заброшенной избушке ходила, а там только строители.
Оля прижала дочку к себе, обняла и слушала, не перебивая: знала, что нужно сначала выслушать, что сель сойдет, слова закончатся и вот тогда уже можно что-то ответить.
– Тс-с-с-с-с, тихо, тихо. – Оля, не отпуская дочь, посмотрела на часы, прикидывая, можно ли сейчас подмениться. – Я с тобой, я здесь. Не бойся. Ты моуодец, что всё мне рассказауа. Не бойся, пожаууйста, хорошо? Я с тобой. Мы с папой с тобой.
– Папа не взял трубку. Я хотела ему рассказать.
– Спокойно, спокойно. Папа, наверное, занят, ты же знаешь, он всегда отвечает.
– Он не ответил!
– Ну-у, ну тихо, тихо, моя хорошая, моя деточка, не бойся. Всё, суышишь? Я с тобой.
Дрожащие плечи, обнятые Олей, успокоились.
