Саратов вспомнил, как в детстве бабушка, прежде чем выключить свет перед сном, а они ночевали в одной комнате, просила его закрыть глаза. Дескать, так зрение не портится, а если не закрыть глаза и резко выключить, то зрачки пережимаются, можно ослепнуть. В подтверждение бабуля говорила про свою катаракту, и маленький Саратов воображал, что такое катаракта.
На слух ему казалось, это что-то среднее между катастрофой, терактом и пауком тарантулом. Некая страшная вещь, может, даже живое существо, которое прицепилось к бабушке и живет теперь с ней, как домовой или призрак. Возможно, между ними есть договор – например, катаракта ее не трогает и получает за это печенье или конфету. А когда нет печенья или конфеты, бабушка дает катаракте сухофрукты или сухарь из черного хлеба: это тоже вкусно. Сухофрукты и сухари хранятся в полотняных мешочках на кухне, маленький Саратов иногда ест их, когда нет ничего к чаю. А бывает, что и чая нет, тогда бабуля заваривает вкусный напиток, который называет зверобоем. Маленькому Саратову нравится слово «зверобой», оно как супергерой-мутант, мальчик-зверь. А катаракта – плохое слово, дурацкое, от него пахнет бабушкиной аптечкой, у него длинные и тонкие мохнатые лапы, такими можно придушить во сне или ходить по потолку, когда все спят.
Саратов ужаснулся. Но не мохнатым лапам, а тому, что не может разглядеть потолок, хотя тот должен быть прямо над ним. Ординаторская превратилась в чернющую бездну, из которой выплыло воспоминание про мамину маму и ее причуды о пережимающихся зрачках.
Вслед за этой картинкой появилась другая: здесь Саратов постарше, ему лет семь-восемь, и он стоит в углу в комнате квартиры, в которой уже давно живет другая семья, а может быть, уже и нет того дома и нет там никакой семьи. А пока есть угол. Две стены. Сколько ни смотри на них, они не могут подсказать, почему и зачем мальчик стоит тут так долго. Но уйти нельзя, потому что он наказан.
Был вечер. Хотелось спать. Ноги устали, и когда уже совсем не осталось сил стоять в углу, мальчик осмелился повернуться и пошел на кухню.
Там сидела мама, возле нее на стене светилась лампа, две лампы, которые назывались странным словом «бра». Мама читала журнал, она любила разные журналы – про хозяйство, про фантастику и про рецепты. Мама была такая красивая, что Саратов сначала подумал на цыпочках вернуться в угол, но она его увидела. И спросила, почему он не ложится. Тогда Саратов сказал, что хочет спать и можно ли ему больше не стоять в углу. Мама вскочила, бросилась к сыну и долго его обнимала, извинялась и плакала.
Она сказала, что думала, будто он постоит немного в углу и выйдет сам, что в углу не надо было стоять так долго, ты же там сколько часов уже пробыл, ты что вообще, ты чего, я же не это имела в виду, мой хороший, мой любимый, я тебя так люблю, прости меня, прости, пожалуйста, слышишь, я не хотела, прости, пожалуйста.
Саратов хочет сказать маме, что он уже большой, что у него есть семья, жена и дочка, что они живут в небольшом городке, ей бы там понравилось, и еще хочет спросить у мамы, не умер ли он, а если умер, то попадал ли сюда еще кое-кто? Мам, ты не видела? Девочка, такая, знаешь, тихая, с таблетками.
Но мама растворяется, как сон.
Саратов видит Катю, она просит его помочь с уроками и рассказывает, что им задали выучить песни про осень, а ей что-то ничего в голову не идет, кроме той песни, где в клипе мужики идут по парку и пинают листья. Саратов смеется и говорит, что помнит одну песенку из старого фильма: «Когда повсюду шумно льет и сыпется вода, мы говорим, что дождь идет. Но только вот – куда? Шагают люди по делам, и все к кому-нибудь. Спешат, бегут, то тут, то там, у каждого свой путь. Кто на работу, кто домой, кто петь, кто хоронить, а ты, осенний дождик мой, какую тянешь нить? Ты моросишь, стоишь стеной, залив собой пути. Слепой, косой и проливной, к кому тебе идти? И снова тихо-тихо льет и сыпется вода. И дождь действительно идет, но только вот – куда?»
Катя грызет ручку и вертится на стуле: «Не-е-е, тогда лучше вот ту, где дядьки листья пинают».
Дочка исчезает, и Саратов снова качается в черной невесомости, переворачиваясь из стороны в сторону, поднимаясь вверх и опускаясь вниз, как пепел над костром.
«Подкинь, Вов», – слышится голос, и вот перед ним старый приятель, протягивает дрова. Саратов укладывает полено в огонь, вокруг огня уложены камни, пахнет шашлыками и лесом.
Вокруг костра сидят дети. Вместе с ними маленькая Катя. Ей шесть лет, и это поездка на природу, с друзьями, маёвка. Дети закрывают глаза рукавами, морщатся и кашляют, на них идет дым.
Володя подходит к Кате, дует на нее, смеется. Берет за руку и показывает, как скрутить фигу. Потом учит ее: «Вот так складываешь пальчики, да, молодец, ха-ха-ха-ха, вот так, правильно, и в костер направляешь, прям туда, и говоришь: куда фига, туда дым!» Катя кашляет, вытягивает смешную дулю. Дым, как заговоренный, отступает и дует в другую сторону.
Дети хохочут, повторяют, проверяют с разных сторон костра: работает.
