— Помогу собраться.
А я сажусь в постели, опуская босые ступни на узорчатый ковер. Голова чугунная, все тело ломит, в глазах туман.
— И что за разговор важный, ведь такой тяжелый день для всех, — бормочет Элин, распахивая портьеры, впуская больше света, а я думаю о том, что мне придется рассказывать обо всех подробностях ее сиятельстве. Следом чувствую, как лицо начинает гореть от жгучего стыда, а желудок сворачиваться в узел. О чем говорить? Как Дарф не успев лишить меня невинности, рухнул без чувств, раздавив весом своего тела? Сокрушенно качаю головой — помимо того что это постыдно, так еще и жестоко. Как я смогла пережить это сама?! Вдох. Выдох. Успокаиваюсь, держу себя в руках и смотрю в широкое окно, в него обильным золотистым потоком льется дневной свет, принося свежеть и, аромат цветущей лаванды. Уже близится обед.
Камеристка берет щетку с туалетного столика и идет ко мне.
— Я сама, — забираю гребень и соскальзываю с постели, проходя к большому овальному в половину моего роста зеркалу. Обрамленное резьбой деревянной выкрашенное позолотой, оно заключало мое весьма скверное отражение. Выгляжу я ужасно. Покрасневшие и припухшие глаза, выражали пустоту и боль. Омытое слезами лицо, было бледным и уставшим, хотя моя кожа всегда чуть светилась как перламутр. Губы искусанные, пылали багрянцем, тоже припухли. Глаза затуманены. Они больше всего открыто выражали мои душевные терзания и сейчас это смятение никуда не спрячешь. Наскоро умываюсь и забираю щетку у Элин. Верная помощница быстро расплетает мою растрепанную со сна косу и я принимаюсь расчесывать темно-русые, длинные густые пряди. Осуществляя монотонные движения, мне удается немного забыться, за это время просыхают глаза. Серый цвет их приобретает сизый оттенок, вбирая в себя цвет стен комнаты.
«Сейчас бы взять кисти и полотно и уйти, куда-нибудь под сень деревьев, а лучше забраться на какую-нибудь башню и писать на полотне небо…» — невыносимый порыв остывает сразу же. Теперь о живописи нужно забыть. Насколько? Только Великий знает.
Элин подает мне наряд, на этот раз другого кроя, но также из темной ткани и скромного, как и полагается, как того хочу я. Мне нравятся темные тона, но сейчас черный цвет отпугивает — цвет земли, тьмы и пустоты.
Элин помогает стянуть шнуровку на спине. Платье без излишеств из простого кроя, плотно облегает фигуру, подчеркивая изгибы. Я хмурю брови, проводя ладонями по мягким, струящимся к полу, тяжелым складкам. Но радуют длинные узкие рукава, которые скрывают запястья, устраивает и неглубокое декольте, что прячет мою грудь, не переношу слишком откровенные наряды, кои так любит Илиса, сестра Дарфа и моя золовка. Кажется, нечто подобное она умудрилась одеть даже сегодня, в такой скверный день. Не к чему мне выделятся особенно перед герцогиней. Да и не хочу.
Из украшения предпочитаю, только мамину подвеску. Она подари мне ее на мои шестнадцатую весну. Элин собирает мои волосы на затылке, закрепляет шпильками, высвободив лишь несколько локонов вольно виться по скуле. Заново смотрю на себя в зеркало и удивляюсь, как сильно я похожа на маму, в этом строгом, но изысканном платье. В молодости даже самый простой наряд смотрелся на графине роскошно. Элин оглядывает восхищенно, но, что нашла она такого восторженного в моем траурном облике вдовы. Вдова… Пугающее слово, оно полосует как серпом по сердцу.
Отрываю взор от отражения и, больше не медля, иду к выходу. Элин провожает меня до лестницы, там меня встречает камердинер господина Виссента.
— Миледи, не нужны сопровождающие, — обращается он к Элин, смотря поверх моей головы. — Герцогиня, желает поговорить с глазу на глаз, — переводит настойчивый заверяющий взгляд на меня.
Это заявление настораживает, но ничего не поделать, раз герцогиня велит… Оборачиваюсь на свою помощницу, давая знак остаться на месте, та послушно кивает. В ее глазах все же разливается тревога.
Камердинер ведет меня через прохладные парадные коридоры, стены которых, увешены бесконечным рядом картин. С каждым шагом ощущаю, как холодеют пальцы, хотя кровь бешено разливается по венам, стучит в висках. Паника внезапно нападает на меня, как только, четко представляю острый взгляд герцогини Лиатты, которым наградила она меня еще утром. Но с другой стороны, сердце матери можно было понять…
Мы останавливаемся у богато резных двустворчатых дверей. Слуга берется за позолоченные ручки и широко распахивает створки, чуть отходит, пропуская меня. Я каменею и задерживаю дыхание, сжимаю кулаки, собираю остатки воли и шагаю внутрь. Судорожно сглатываю, когда различаю в высоком мягком кресле за широким дубовым столом графа Джерта.
— Заходите, миледи, — говорит он, оглядывая бесстыдно и вульгарно с ног до головы.
Я вздрагиваю, когда дверь за мной, глухо прикрывается, обдав спину сухим сквозняком. Ладони мои мгновенно потеют, а сердцебиение учащается. Быстро окидываю одним взглядом громадный кабинет и не нахожу герцогиню.
