– Смотри, Лерн… иначе наши тебя и…
– Не пугай, пуганый. Что я тебе, зелень? Нашим надо знать дать. Либо собираемся и бьем щас, либо уматываем пока не поздно.
– М-да… дела…
Эйс хмуро вертел в руке нож, что рыбкой вертелся у него в пальцах. Лерн настороженно не сводил с него глаз. И все же не смог ничего…
Тонкое лезвие, остро отточенное, словно в масло вошло аккурат в горло. Эйс изогнул губы в усмешке, с искреннем злорадством смотря на сползшего на пол, хрипящего, захлебывающегося кровью, Лерна.
– Четвертовать бы тебя… да больно воздух поганишь, – сказал он Лерну, что невидящими глазами уставился в низкий потолок дома.
Ури и лекарь обмерли, замерли на месте. Эйс глянул на них.
– Ну, что? Конец. Вещи-шмотки собирайте. До деревни провожу.
– А наши как же? – тихо спросил лекарь.
– Если наши были у этого, – Эйс брезгливо дернул головой, указывая на Лерна, – значит, гнома, брата твоего, Ури, освободили. А деревню мы давно взяли. Три дня как наши разъезды там. Собирайтесь.
Ури и лекарь неверяще-радостно переглянулись.
***************************************************
Ледяные капли сорвались с разлапистых ветвей ели и упали вниз, точно угодив за шиворот молодого гнома, дежурившего у костра. Зашипев рассерженным котом, юный кареглазый гном передернул плечами. Сырость и холод пробирались сквозь слои одежды до самых костей, и спасения от этого не было.
Мрачный, могучий гном с многочисленными рунами-татуировками даже внимания не обратил на шипение юного товарища. Мысли его были целиком поглощены тревогой, что заставляла вновь и вновь обращать его взор к лежащему под натянутым тентом гному. Тот, укутанный в плащ, мерно дышал, не приходя в сознание.
Это мучило тревогой.
Гном встал и, подойдя, укрыл лежащего еще своим плащом. Холодно. Слишком холодно, но ему, Двалину, холод не страшен.
Кареглазый гном у костерка шмыгнул носом. Он бы от еще одного плаща не отказался. И что он такой мерзлявый? Аж стыдно, ежели заметят…
– Что, братец? – весело и отвратно бодро вопросил, плюхаясь рядом, светловолосый парень-гном. – Замерз?
– П-ф! – фыркнул обижено Кили. – С чего ты взял? Это зимой холодно!
– А сейчас всего-то осень, – подхватил понимающе Фили. – На-ка фляжку, глотни немного! Другим не говори, а то нам не хватит.
Чего именно не хватит, Кили понял лишь глотнув из фляжки и тут же задохнувшись.
– Предупреждать надо! – просипел он, отходя.
Фили лишь усмехнулся.
– Не малой, чего говорить?
Кили еще раз глотнул из фляжки, чисто из вредности, чувствуя, как его окатывает теплая волна.
– Э-э-э! Мне оставь!
Кили сделал вид, что щас еще раз отхлебнет – на сей раз до дна – и Фили-братец полез с возмущенной миной отымать драгоценную фляжку. Начавшуюся возню охолонил проходящий мимо узбад – щедро одарив обоих олухов затрещинами.
И на привале вновь встала тоскливая тишина, прерываемая хриплым карканьем ворон в осеннем лесу.
Над лесом медленно вставала ночь…
Он лежал на земле, чувствуя пальцами шершавые осенние листья, ковром улегшиеся меж голых деревьев, сквозь ветви которых мертво-слепо сияли далекие звезды.
Тишина…
Глухо ухает вдалеке сова.
Тихо-звонко трескает в огне ветка, но часовой у костра, подперев ладонью щёку, спит…
А под деревом лежит, погруженный в целительный сон лекарственной настойкой Оина Бофур. Спина его горит от боли и отдается эхом в сон, вызывая мучительные кошмары-воспоминания…
«–Ну же, Ури! Улыбнись! – смеется он, дергая за косу сестру. – Что ты такая смурная, Бом-Бом?
– Тревожно как-то… – виновато улыбается сестра, и морщится, прижимая ладошку к животу.
– Ты чего? – тревожится он.
– Толкается, – тихонько-счастливо вздыхают в ответ.
– Дай потрогаю!
– Бофур! – сестренка взвизгивает, и ее ладошка легонько хлопает по макушке настырного братца, а тот уж с улыбкой до ушей прижимается к ее животу… и кто-то сердито-прицельно – вполне себе ощутимо! – пинается прямо в прижатое к животу ухо.
– Ух, какой! – уважительно прицокивает языком Бофур, демонстративно потирая ухо. – Родного дядьку по уху! Грозный пацан будет!
– А может, девочка, – чуть уязвлено возражает Ури…»
И счастливое, светлое воспоминание, сменяет собой другое, от которого охватывает ужас и отчаянье…
«– Не тронь ее! – в отчаянье кричит он, а бандит усмехается, притягивая к себе сестру за рыжие косы, и издевательски скользит плашмя тонким лезвием по щеке.
– Что мы тут прячем, птичка? – мурлычет, зло насмехаясь, человек.
Сестра белее снега и трясется от страха, широко раскрытыми глазами неотрывно смотря на врага… а он рвется из рук его дружков.
– Не смей! Не трогай ее!
Человек нехотя-равнодушно поворачивает к нему голову. Скользит взглядом по нему, оглядывая с ног до головы. Усмехается.
– А то что, гном? Что ты мне сделаешь?
Бофур ничего не может сделать. Сейчас ничего, а вот человек и его дружки могут сделать что угодно. И это ужасает. Увидеть распоротый живот сестренки… Бофура начинает мутить от одной только мысли. И все в нем холодеет.
– Отпусти ее. Отпусти Ури! Я… я все сделаю. Что хочешь… отпусти!
Человек задумчиво чуть склоняет голову на бок, сощуривает глаза и велит:
– Отпустите его.
