И он вытаскивает палец из жаркой, мягкой глубины, и в ноздри бьет кислый запах оставшейся мази на пальце, через который пробивается запах тела морийца. И Двалин почти слышит утробный рык зверя в своей душе. И сдержать его трудно.
– Все, – глухо говорит он.
И, сделав усилие над собой, он вновь накрывает морийца одеялом до поясницы. Он снимает ладонь с его спины, и Бофур тут же пытается отодвинуться от него к стене, отворачивая лицо. А Двалин хмуро смотрит на худые бока, на беззащитно торчащие ребра, кои может пересчитать на взгляд, на вздрагивающие лопатки чернявого гнома…
«Еда… это было б неплохо», – вдруг приходит ему в голову мысль, и Двалин решает, что это правильная мысль.
Бофур чувствует затылком горячий, тяжелый взгляд гнома. Слышит, как он идет через комнату по скрипучим половицам и выходит прочь, хлопнув дверью. Он лежит, напряженно вслушиваясь в пустоту вокруг, к тому, что происходит за дверью, но разобрать толком ничего не может. Только неясный, приглушенный шум…
Шевелиться больно, но спину холодит мазь, и очень скоро Бофур ловит себя на том, что боль не такая уж острая. И главное ТАМ лишь ноет отголосок прошлой боли. Наверное, из-за мази… с трудом, крайне осторожно, боясь излишне резко двинуться, Бофур лег на бок и, подтянув ноги, опершись на локти, сел, прислонившись к бревенчатой стене. Он обреченно оглядел комнату, понимая, что не может ничего поделать и полностью в руках того гнома.
Хотя… Бофур был вынужден признаться себе, что за последние три года никто относился к нему так, как он. Он был бережен. Он ни разу не ударил его, не причинил серьезной боли… хотя и показал свою силу и сделал то, что хотел, несмотря на просьбы Бофура.
Но от его мази боль в теле стала гораздо слабее…
Может… может…
Додумать мысль было трудно, почти невозможно. Потому как пришло понимание почему гном так себя ведет…
Он ему нравится. Его прикосновения, его хриплый от желания голос… и одновременно нежелание причинить ему боль… можно подумать с НИМ было бы больнее, чем… чем…
Он вздрогнул и вскинул голову, когда дверь открылась, и в комнату вошел тот, о ком он думал. В руках Двалина была доска-поднос, уставленная несколькими мисками, половиной каравая хлеба и парой чашек с пивом. До Бофура донесся аромат жареной курицы, и живот подвело от резкой боли. Захотелось есть…
За три года рабства Бофур выучил, что нельзя пренебрегать даже коркой хлеба, брошенной в пыль… как бы не было больно телу, как бы не было стыдно. И даже пережитое унижение не было достойным основанием, чтобы лишать себя еды. И при виде Двалина с едой даже въевшийся в подкорку мозга страх отступил…
Двалин со стуком водрузил поднос на стол. Разорвал курицу на большие куски, разложил по мискам и, добавив к ним неровные куски рассыпчатого свежего хлеба, взял в руку миску и подошел к Бофуру.
– Держи, – сказал он, всучив чуть ли не силой миску с едой Бофуру. – Ешь. Вкусно.
Бофур сглотнул слюну, посмотрев на жирные куски мяса с хрустящей зажаристой корочкой. В животе отчаянно заурчало, требуя схватить мясо и сунуть его немедля в рот.
– Ешь. Вкусно, – вновь, странно отрывисто, сказал Двалин.
Бофур сам не помнил, как положил кусок мяса в рот, чуть не подавившись сочным, вкусным мясом и стал есть, давясь и откусывая большие куски хлеба, макая его в густой суп из удивительно вкусных овощей.
Глаза Двалина смягчились при виде того, как ест мориец. Взяв свою порцию, он не сел к столу, а присел рядом на кровать к Бофуру и стал есть. Бывший невольник буквально вытер начисто миску куском хлеба, съев и его.
– Пива хочешь? – спросил его Двалин.
Бофур робко взглянул на него и молча кивнул. Пива он не пил тысячу лет, наверно… в той, другой жизни. Когда верилось, что все будет хорошо, как бы ни обернулся сегодняшний день. И кружку данного пива он обхватил обоими ладонями и осторожно, боясь разлить, сделал первый глоток.
Это было самое лучшее пиво за всю его жизнь.
Еда приятной до боли тяжестью легла в животе, а на языке таяли последние капли пива, что вмиг ударило в голову и повело.
– Не бойся, – прогудел гном рядом, наклонившись и прижавшись лбом ко лбу Бофура. – Меня не надо боятся. Я не трону…
Бофур уже не боялся…
И даже был согласен… чтобы он тронул.
========== Глава 7. Ури и лекарь. Двалин и Бофур ==========
Над землей низко нависли тяжелые, серые, распухшие облака, давя своей незримой тяжестью. Холодный, колкий от мороза ветер лениво раскачивал верхушки деревьев погоста, что тоскливо раскинулось на пригорке у мелкой речки. Жухлая, обжелтелая трава трепетала под ветром и качалась, будто отдавая поклоны опавшим пригоркам.
Мертво. Все мертво окрест, а Смерть здесь обдавала дыханием и шептала, что однажды наступит и твой черед…
Ури зябко поежилась, держа на руках закутанного в пуховый платок сына. Бифур сунул в рот пальчик и смотрел на мир черными глазенками со спокойствием ребенка, не ведающего где он.
Ури же было неуютно здесь, на человеческом кладбище. И сердце ныло, болело, где тяжелым комом росла жалость.
