Дорогой мой Майкл!
Я снова и снова пыталась найти способ выразить это в словах так, чтобы сказать тебе. Чтобы я могла посмотреть тебе в глаза и увидеть, что ты понял и простил меня. Но я не могу. Я трусиха. Я рычу и показываю зубы, но внутри я вся трясусь. И когда дела становятся по-настоящему плохи, я убегаю, зажав хвост между ног.
Ты помнишь последний раз? Да, последний раз. Тот день после собрания ассоциации медсестёр, когда мы поехали на Маунт Тэм, и пили вино, и напились? На закате ветер стал крепчать, и нам был виден силуэт Золотых Ворот, выступающих из тумана как две чёрные колонны, в миле одна от другой, но соединённых вместе под поверхностью тумана, мощных и яростных, как стражи у врат: каждый знает другого и доверяет ему настолько, что не нужно никаких слов. Они бы никогда не предали друг друга, никогда не нарушили бы своих обещаний, они были бы стойки в своей тайной любви.
Было так хорошо и прохладно, и никто из нас не хотел двигаться. Ты накинул на меня свою куртку, и я подумала: интересно, как бы ты все это сфотографировал, как ты все это видишь своим взглядом художника – и откуда ты это берёшь? Как ты это сохраняешь? Это то, что меня всегда в тебе интересовало, та твоя черта, к которой я всегда хотела прикоснуться и понять, на что это похоже – видеть мир вот так, иметь возможность удерживать красоту и делиться ею со всеми.
Я была слабой. Слишком трусливой, чтобы избежать брака, в котором было так мало радости. Который был таким безопасным и предсказуемым. Я любила твою улыбку. Ты был самым очаровательным существом, какое я когда-либо встречала. И вот я дразнила тебя и тратила то немногое время, какое у меня было. Я никогда не думала, что ты действительно любишь меня. Я думала, что покончила с любовью.
Я помню буруны, которые разбивались о берег далеко внизу, и эти золотые холмы, и утёсы, и белую пену, стекавшую со скал, и помню, как я удивлялась, почему нам ничего не слышно. А потом накатил этот вал тумана, плотное белое облако с голубыми тенями по краям – так беззвучно, так быстро, совсем как во сне, и прежде чем мы успели что-нибудь сказать, оно поглотило нас. И я едва могла видеть твоё лицо в ледяном тумане, и мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Я могла бы оставаться в этом облаке вечно. Но потом было уже слишком поздно. Я потеряла что-то в этом облаке.
Я знала, что ты любишь меня, и знала, что никогда не смогу оставить его и любить тебя так, как ты заслуживаешь, и какая-то гадкая часть меня чувствовала, что я хочу стать твоей музой. По крайней мере этого я могла добиться. Ты будешь смеяться, но именно так и мыслим мы, люди нетворческие, те, кто не умеет из ничего создавать нечто. И я мечтала, что, может быть, однажды ты снимешь фильм, и я увижу себя на экране. Знаю, знаю, это нескромно. Но я пытаюсь быть честной.
Честное слово – я люблю тебя. И честное слово – я не могу так больше. Я не могу поступать так с ним и не могу поступать так с тобой.
Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Тебе нужен кто-нибудь, кто не будет кормить тебя объедками. Кто-нибудь, кто окажется достоин доверия и не станет занимать все твоё время. Я была жадной. А ты думал, что это для тебя лестно.
И вот – я не могу. Просто не могу. Я не могу видеть себя в зеркале и знать, что я врунья, и обманщица, и трусиха. И какую цену я готова заплатить за минуту наслаждения, за маленький лучик света в моей жизни. Если бы не огромное количество книг. И разговоров о книгах. И разговоров о людях, которые говорят о книгах. И вечные дрязги факультета английской литературы, и жизнь профессорской жены. Я не могу. Я пыталась, любимый мой. Я не могу.
Ты заслуживаешь лучшего, чем я.
Это причинит тебе боль, я знаю, но я не могу так больше, и будет ещё больнее, если я оставлю все как есть – уловки, опоздания, собрания медсестёр, на которые я совсем не обязана ходить. Объедки. Я не могу так жить. Может быть, ты можешь. Прости меня.
Прости меня. Ради бога, прости меня.
Так что когда мы встретимся на следующем семейном собрании – господи, как я их ненавижу, тётя Мэйбл всегда смотрит на меня, как будто ножом режет. До сих пор не могу поверить, что она видела нас в том ресторане. И я буду улыбаться, и кивать, и делать вид, что мне очень приятно и что я. не одобряю твоих сумасшедших рассказов, и все это время думать: господи, как же я хочу тебя, хочу, чтобы твои руки были повсюду на моем теле, хочу проглотить тебя и держать внутри, глубоко-глубоко; и все время слышать только отдельные фразы, некоторые слова, что-то, какие-то намёки из нашего с тобой языка, на котором мы говорили в стольких постелях, и думать: это Майкл, это мой любовник, это тот, кого я люблю. Это будет непросто, я знаю. Но мы должны сделать это. Я должна сделать это. Я не могу так жить. Я не приспособлена для этого. Может быть, у тебя все иначе.
Все было бы гораздо проще, если бы мы не любили его.
Что это он говорил о том, как важно быть вежливым? Мне становится стыдно, когда я думаю об этом. Он так мало хочет от меня. Это самое меньшее, что я могу ему дать.
Он хороший человек, и я не могу больше так поступать с ним.
Люблю тебя,
