Невозможная птица полностью

Лет восемь или около того. В руках – один из этих игрушечных розовых кошельков. Пара золочёных крыльев приколота к красной блузке. Он надеялся, что она не была любительницей поговорить. Дети могут, раз начав, говорить без умолку. И тем не менее он почувствовал укол симпатии к этой девочке, путешествующей самостоятельно. Какие родители отправят маленького ребёнка лететь вот так, в одиночку?

Глядя в окно, Майк заметил, как и в предыдущем полёте, древние иероглифические отметины, изборождавшие пустыню внизу – на равнине и открытых участках ложбин были выгравированы знаки, которые могли оказаться только остатками человеческой деятельности – дороги, ведущие в никуда, геометрические фигуры и контуры, назначение которых было неясно. Разрушенные военные подразделения? Или, быть может, Страна Грёз. Так назвал её уходящий в отставку член правительства в «Шестидесяти минутах ». Страна Грёз: пристанище сверхсекретных баз, исследовательских лабораторий оборонной инженерии, экспериментальных подземных установок. Но разве воздушное пространство над ними не является запретной зоной?

Сквозь капли влаги на стекле он увидел круглую тень на поверхности земли, ползущую параллельно их самолёту, тень величиной с нефтяную цистерну. Странная форма: тёмная точка в середине более светлого круга. Всматриваясь насколько хватало взгляда и проверяя угол падения солнечных лучей, Майк не мог отыскать никаких признаков летательного аппарата или аэростата – ничего, что могло бы быть источником этой округлой, нечёткой фигуры, движущейся неторопливо, как морской скат, скользящей над песком, огибающей испещрённые шалфеем холмы, льнущей к поверхности так, как это может лишь тень, перенимая все изгибы и складки рельефа.

Что бы это могло быть, подивился он. Замаскированный летательный аппарат? Отбрасывают ли спутники тень? Вряд ли – они все же слишком высоко.

– Ненавижу летать, – шёпотом призналась девочка через проход.

Её страх был настолько неприкрытым, что Майку захотелось успокаивающе положить руку на её мягкие каштановые волосы.

– Все хорошо. Мы в безопасности.

Девочка окинула его оценивающим взглядом снизу вверх сквозь толстые стекла очков.

– Сколько тебе лет?

– Сорок восемь.

Она помолчала, прикидывая в уме, потом подняла на него свои широкие карие глаза и заключила:

– Ты наполовину мёртвый!

Он засмеялся про себя.

– А когда стареешь… правда, что время тогда идёт быстрее?

– Гораздо быстрее.

Она кивнула.

– А когда стареешь… то так же боишься иголок?

– Да, – признался он. – Я думаю, это не зависит от возраста. – Её вопросы начинали действовать ему на нервы, и он постарался принять позу, говорящую: ну и хватит пока.

Но она продолжала глазеть на него. И он почувствовал, что должен сказать ей ещё что-нибудь.

– Знаешь, так все же намного лучше. Когда взрослеешь, с тобой случается множество… замечательных вещей.

– Каких вещей? – спросила она.

М-да, это был непростой вопрос. Ничего подходящего не приходило в голову. О чем бы он ни подумал, все было, пожалуй, довольно скучным.

– Плавание, – сказал он наконец.

– Я умею плавать, – возразила девочка. – Я могу задерживать дыхание под водой. Я училась в ванне, когда была совсем маленькая.

Он сглотнул. Должно же быть хоть что-нибудь! Есть ли ответ, который её удовлетворит?

– Кабельное телевидение.

– У нас есть кабельное телевидение, – сказала девочка.

– Хорошо! Любовь, – взорвался он. – Любовь, и поцелуи, и… хм, не обращай внимания. – Господи, эти дети, подумал он. Им ничем не угодишь.

Он прикрыл глаза рукой и вспомнил невозможные вопросы, которые задавала ему его приёмная дочь в больнице. Мне уже лучше? Когда мы пойдём домой? Сколько я ещё здесь буду лежать? Они прекращались только тогда, когда ей становилось действительно плохо. И некоторое время это держало их с женой вместе. Но беспокойство и ожидание истощило их. После того как она умерла, они не могли смотреть друг на друга без того, чтобы не вспоминать. Это причиняло слишком большую боль. Много лет после этого Майк не мог ехать с ребёнком в одном лифте, сидеть за соседним столиком в ресторане, идти рядом по тротуару. Он не мог вынести этого – снова быть так близко к ребёнку.

– Ты имеешь в виду секс, – сказала девочка.

Он посмотрел на неё.

– Маме это нравится, – прибавила она, кивая головой, смешно изогнув губы в виде перевёрнутой буквы «U» и надув щеки.

Против своей воли Майк улыбнулся:

– Она права.

Она вернула ему взгляд.

– Она мертва.

Её лицо было настолько неконтролируемым, настолько открытым в своей печали, что Майк почувствовал желание извиниться и сбежать в другую реальность. В такую реальность, где детям не нужно было выглядеть вот так, не нужно было нести такое бремя.

– Прости, – сказал он.

Девочка изогнула ротик, как будто ей сказали доесть брокколи.

– Ты не виноват.

Он заснул под гудение турбин.

И видел замечательный сон.