Иногда в мастерской подолгу никто не появлялся, но и одиночество не тяготило Ферна: в наследство от Германа ему досталась библиотека — большая, но, к сожалению, не бесконечная; в конце концов Ферн перечитал все книги и от скуки принялся писать свою собственную. Он решил изложить на бумаге историю своей семьи, изменив имена и придав повествованию немного художественности. Иногда за работой над рукописью его заставали Охотники и интересовались, что же пишет их наставник; он отвечал, что задумал написать роман об истории семьи одного своего друга, Охотники уважительно качали головами и выражали робкую надежду когда-нибудь прочитать эту книгу. Ферн отшучивался, говоря, что пером владеет несравнимо хуже, чем пилой-топором.
Однажды очередная Охотница, войдя в мастерскую, рассеянно поздоровалась с Ферном и снова обернулась к дверям, что-то сосредоточенно высматривая в саду.
— Что там такое, моя дорогая? — спросил Ферн.
— А, ничего, — отозвалась девушка. — Просто показалось… Почему-то Кукла очень похожа на мою маму. Как будто её портрет в фарфоре.
Ферн оцепенел.
Кукла, его заботливая помощница и хранительница покоя в этом Сне, больше не походила на леди Марию: у
— Как… Как тебя зовут, дитя? — Ферн сам не узнал своего голоса.
— Элис, — с застенчивой улыбкой ответила молодая Охотница. Совсем юная… Ей ведь не больше восемнадцати, как она попала в этот кровавый водоворот Охоты?.. — Элис Ферн.
«Это невозможно.
Когда Ферну удалось вновь обрести дар речи, он уточнил: «А маму как зовут?»
— Эмили, — охотно ответила девушка, подходя ближе. — Она заведует лечебницей в Старом Ярнаме. Она училась у последней из выживших учёных Бюргенверта и теперь применяет для лечения не кровь, а тайные знания в сочетании с традиционной медициной и народными средствами. К ней весь город ходит, — похвасталась Элис, — не только жители старых кварталов. Говорят, у мамы руки золотые.
«Ещё бы, — едва не вырвалось у Ферна. — А ещё — сердце. Сердце у неё золотое и горячее, как солнце».
Но он ничем не выдал своего волнения. Во всяком случае, очень хотел на это надеяться.
— А почему ты не помогаешь ей в лечебнице, а решила пойти в Охотники? — спросил он, надеясь, что голос звучит спокойно и естественно — не хрипло, не с дрожью. — Мать ведь наверняка за тебя переживает.
— О, мама, конечно, не в восторге, — грустно улыбнулась Элис. — Но она ведь и сама когда-то была Охотницей, пусть и недолго… После того как я родилась, мы с мамой несколько лет жили в Бюргенверте, и маме приходилось выезжать в город, чтобы раздобыть припасы. Бабушка Юри — это не родная моя бабушка, а просто мамина наставница по тайным знаниям, — к тому времени была уже старенькой, и мама запрещала ей ездить в Ярнам и оставляла сидеть со мной. А потом я подросла и стала тренироваться с оружием. И мама помогала мне. Она сказала, что я должна уметь сама за себя постоять… И других защитить, если понадобится. И подарила мне меч. В память об отце. — Элис коснулась рукояти Священного клинка над плечом. — Мама рассказывала, что папа был великим Охотником. Он пропал в конце одной из самых страшных Ночей Охоты. Мама даже в Кошмар погружалась, пыталась его разыскать. Но ничего не вышло. — Девушка скорбно наклонила голову. — Осталось нам с ней на память о нём только вот это. — Она сняла с шеи цепочку с кулоном и показала Ферну на раскрытой ладони.
Никогда за всю жизнь бывшему Охотнику не требовалось столько храбрости и самообладания, как в тот миг. Да, он уже понимал, что увидит, но всё же сердце будто бы взорвалось, и каждый нерв тела отозвался невыносимой болью.
На ладони Элис лежал серебряный кулон в форме переплетённых стеблей роз с одним распустившимся цветком в центре.
Он вскинул взгляд на лицо девушки — и тут же опустил, прикрыл веки, испугавшись, что Элис заметит в его глазах отсвет изумрудной зелени — точно такой же, какой сияли в полумраке мастерской её собственные.
Конечно, он ничего не сказал ей. Он был не готов.
Почему его дочь оказалась во Сне? Почему Великие призвали её на Охоту? Неужели Ферн недостаточно сделал для них?..
Почему она, невинное дитя, вынуждена нести груз грехов отца?
